Он сел у бровки, прижал колено к мешку с цементом, посмотрел один раз вниз — на гавань, на низкое небо за гаванью, на ровный медный отблеск на крыше дока; вдалеке, за грядой, отдельно, без пары, ровно так же, как сегодня в восемь утра, ударила одиннадцатидюймовая. Удар был не на гору. Удар был куда-то в сторону Электрического утёса; и от того, что он был не сюда, у Волкова в первый раз за двое суток за плечами ослабло на одну ровную ступень. Он закрыл глаза на полминуты, не больше, и отсчитал в темноте под веками первые семь шагов будущего марша через две недели, второго декабря старого стиля, утром, в парадной форме, через переднюю штаба дивизии, через Звегинцева, без бумаги, словом — на Перепелиную, не на форт номер два. На этих семи шагах у него ещё ничего не складывалось. Складывалось одно: что он ещё на этой горе, что Огнев у него за спиной дышит ровно, что Ржевский со связанной заново левой держит обратный скат, что Семёнов завтра подпишет под его докладом всё, что нужно, и что у Кондратенко в первой половине дня, до полудня, по тропе, не на повозке, будет вторая такая же ровная пыль на правом обшлаге у манжета, какую с горы видно одному капитану и одному полковнику Семёнову, если им повезёт оба раза попасть в нужный угол света.

За стеной полуземлянки, в общем низком гудении горы и ночного ветра, в котором за день ушли на ту сторону сто шестнадцать чужих и семнадцать своих, в первый раз за всю эту зиму к Волкову подошла та простая, без формул, мерка, которой он в таких случаях не позволял себе подойти ближе чем на полтора шага. Две недели. День в день, с поправкой на сутки в обе стороны. И никакой бумаги.

Он встал, провёл ладонью по сукну на левом нагрудном кармане — сквозь сукно, не глядя, как он это делал двенадцатого августа на квартире после первого штурма, как делал двадцать пятого сентября у Ворот Восточного бассейна, как делал тридцатого сентября в кабинете у Кондратенко на словах генерала о горе, — убедился, что записка полковника Третьякова с одним словом по-прежнему на правой стороне нагрудного, что набросок Сергея Александровича по-прежнему в нижнем углу, что маленькая медная иконка отца Серафима по-прежнему у самой подкладки слева, и пошёл обратно в полуземлянку, к Огневу.

Огнев лежал ровно, с правой ладонью у уха.

Самсонов у входа, не вставая с корточек, посмотрел на Волкова.

— Тихон Савельич ничего, ваше высокоблагородие. Дышит как ребёнок.

— Хорошо.

— На сколько ещё, ваше высокоблагородие.

Волков посмотрел на Самсонова — на его сорванную вторую пуговицу, на его правую щёку с тонким сероватым следом чужой пыли, на мозолистую ладонь у колена, — и не ответил так, как было бы по уставу. Он сказал просто: