— У вас на нижнем — десять. На среднем — два. У меня на верхнем — четверо. Всего семнадцать. Ваш Ерёмин — цел. Ваш «Максим» цел. Подполковник цел. Поручик — рукой опять не работает.

— Знаю.

— Я ваш список к вечеру вам пришлю на средний. По моим четверым — Кушнарёв на разводе. Я не буду писать их матерям сам в этот раз. Передам вашему фельдфебелю. Он у вас, говорят, с июля по этому делу мастер.

— Передам, господин полковник.

К ночи в маленькой полуземлянке на среднем ярусе — той, что заменила прежнюю, разбитую утром тринадцатого ноября, той, что Огнев с Самсоновым подняли вчера за обратным скатом из брезента, четырёх жердей и трёх мешков с цементом, — горела одна керосиновая лампа с прикрученным фитилём; на нарах лежал Огнев, накрытый шинелью до пояса, без сапог, без фуражки, с правой ладонью у рубца за ухом, и ровно дышал; в углу у входа Ерёмин чистил ленту тряпкой, не торопясь, без отдельного жеста; у бровки, выйдя из земляка на ветер, стоял Волков, и в руке у него, по-прежнему не открытой, лежала маленькая бумажка, переданная ему час назад через Звегинцева словом — без бумаги: «Дмитрий Алексеевич, на гору я подымусь завтра. Р. К.». Звегинцев передал коротко, по-канонному, без выражения, в той же самой служебной плавности, с какой передавал записку в среду тридцатого сентября в передней штаба. Это было то самое использование канала, о котором Кондратенко говорил на бровке нижнего двадцать шестого октября, и Волков сейчас держал её сложенной вдвое и не разворачивал, потому что разворачивать тут было нечего: в этой записке было слово, переданное на всю гору. «Я подымусь».

Он сосчитал штыки. Восемьдесят два было в утро первого октября; к десятому ноября Кондратенко дослал ему пятнадцать штыков из гарнизонного резерва, и с ними на тринадцатое утром стало девяносто пять; на пятнадцатое — девяносто; на шестнадцатое утром, после четвёртого дня, — семьдесят. Цифра «семьдесят» легла на бумаге, под которой ещё лежал лист Петряева с поимённым счётом за август, не легче и не тяжелее. Это была не цифра потерь. Это был остаток. С этим остатком гора будет стоять до следующего штурма, и до второго, и до того дня, до которого, по его собственному внутреннему счёту, оставалось ровно две недели, день в день, с поправкой на то, что война, в отличие от его памяти, никогда не идёт по своим часам ровно: иногда она опаздывает на двое суток, иногда — обгоняет на сутки, и человеку остаётся только следить, не в эти ли двое суток у него сегодня сорвётся. Иконка отца Серафима под левой ключицей не изменилась. Серый, тонкий, край чужого платка с серым пятнышком у самого манжета, увиденный Волковым неделю назад на правом обшлаге Кондратенко, — этот край сегодня лежал в его памяти отдельной строкой; и эту строку Волкову завтра, при подъёме генерала на гору, надо было ещё не обнаружить.