— Берегите своих, штабс-капитан. Они у Вас уже не из тех, кого можно расходовать на статью устава.
Двуколка тронулась. Огнев на гребне поправил усы. Волков остался на обратном скате один, с двумя бумагами в кармане шинели — суточной сводкой роты, против графы «убитые» в которой по сегодняшний день стоял прочерк уже двадцать второй раз подряд, и наброском Рашевского с двумя амбразурами и аккуратной полукруглой крышей, который он не сложил и не убрал, а просто продолжал нести, как будто бумага под пальцами могла бы согреть ему их сильнее, чем перчатка.
Нам остался Цзиньчжоу.
Волков повторил это про себя — в первый раз вслух про себя, не на бумаге, не в письме самому себе в жестянке за печкой на квартире, не в схеме, которую можно было сжечь на свече. Просто — внутри, в той тёплой замкнутой комнате, в которой он с осени держал длинный отчаянный план и в которой за зиму этот план потерял часть и приобрёл часть, и теперь уже больше походил не на план, а на маршрут.
Маршрут начинался с его роты. Маршрут начинался с этой стены, которую насыпали против ветра, не на завтра, а на сегодня. Маршрут уходил отсюда — через сухой овраг, через стык 7-й и 4-й дивизий, к узкому перешейку, к которому всем им — и Волкову, и Кондратенко, и Ржевскому, и Рашевскому, и Самсонову с правой, ещё чуть осторожной, рукой — нужно было подойти к маю, не позже.
Стена постоит.
До мая.
Апрель на отметке сорок три начался с того, что земля впервые за всю зиму перестала отвечать на лопату железом и начала отвечать чем-то живым, неровным, пахнущим мокрой соломой и старой травой, — верхний штык брался теперь без удара, второй ещё держался корой, а третий, на глубине, оказался такой тёмный и тяжёлый, что Огнев в первый день оттепели прошёл всю первую линию от хода сообщения до правого траверса, постоял у второй ячейки, провёл по кромке пальцем, как делал в прошлый понедельник Рашевский, и сказал короткое и решающее: «Теперь, ваше благородие, пойдём по-человечески».
«По-человечески» означало, что рота больше не работает на мерзлоте, как работала всю зиму, — короткими приёмами, в полтора удара, с запасом на то, что грунт отдаст не сразу, — а работает на сыром податливом грунте, которого, оказывается, на участке в полторы версты накопилось столько, сколько никогда не предполагал штатный инженерный расчёт; и каждое движение лопаты теперь требовало не больше силы, а больше внимания: сорванная по-зимнему пятка стрелковой ячейки, не поправленная вовремя, к концу недели могла поплыть, а проволочный ряд, поставленный по мёрзлому, после оттепели мог сесть в землю на четверть и потерять всю верхнюю растяжку.