Волков обходил линию не каждое утро, а через день, чередуясь с фельдфебелем, — командир, который ходит по своей позиции каждое утро, отучает её жить без него; и в утро второго апреля, на четвёртый день после приёмки Кондратенко, прошёл от обратного ската до правого траверса медленно, не считая шаги и не сверяясь с отметками, останавливался у двух колышков, между которыми Рашевский в марте велел добавить три приёма земли, и в этот раз увидел, что приёмов добавлено четыре: Огнев решил, что один — на просадку, и оказался прав. Считай. Не торопи. Внутренняя мерка зимы — каждый день вершок — на оттаявшей земле перестала звучать как мерка ровного давления и стала звучать как мерка терпения: вершок теперь стоил не одной силы, а двух осторожностей.

К пяти часам вечера на правый фланг пришёл проволочный ряд, обещанный по наряду интендантства ещё в среду, — двенадцать мотков, не пятнадцать, как было выписано, и Огнев, принимая, не стал писать «недодача», а только отложил две связки в сторону: эти две — были нового образца, без отметки полка, и должны были, по канону военного штата, идти отдельным актом.

— На двадцать шагов впереди по фронту, — сказал Волков, не уточняя; уточнение было лишним. — Пока земля держит — ставим.

— Слушаюсь, ваше благородие, — сказал Огнев. — Завтра к обеду станет.

Завтра к обеду стало. Каждый день — вершок. Эта формула в апреле уже не годилась как точная мерка работы, — на сыром грунте отдача шла шире, а где-то и медленнее: податливая земля имеет память не только в верхнем штыке, но и в том, как она ляжет под собственным весом за ночь, — и Волков перестал считать вершки и стал считать сектора: сколько метров проволоки впереди, на каких отметках стоит первый ряд, на каких будет второй, где пройдёт коридор для своих, если придётся коридором уходить.

В среду седьмого апреля, к девяти часам утра, на гребень со стороны обратного ската поднялся прапорщик-вестовой Михеев — один, без сопровождения, с пакетом в кожаной папке под локтем, — и Волков увидел его за полверсты, узнал по знакомой посадке, и понял, что разговор о батарее Ржевского придётся вести сегодня, хотя по календарю Волков откладывал его до четверга. Это было правильное чувство: служебное предписание, которое лежит в землянке невыполненным дольше суток, начинает портить и землянку, и предписание.

Михеев передал пакет, отдал честь, не задержавшись ни лишней секунды, и ушёл обратно тем же путём; в пакете оказалась не бумага из штаба дивизии, а короткое личное письмо Ржевского, написанное в обычной его сбивчивой манере, — две страницы, исправленные в трёх местах, из которых становилось понятно, что Ржевский из своих негромких источников уже знает: батарея понадобится не здесь.