— Я вас, штабс-капитан, не задерживаю.

Берсенева оторвала вату, обмакнула в бутылку, подняла глаза на одно мгновение.

— К пяти часам зайдите. Я скажу, можно ли его на квартиру или у нас на сутки.

— Зайду к пяти, — отозвался Волков и задержался в дверях ровно на ту секунду, какую в его положении задержаться было можно, не давая повода ни ей, ни самому себе для лишних догадок, и вышел в коридор, в запах хлорки. Огнев догнал ротного на крыльце.

— Ваше благородие, дозвольте.

— Что, Тихон Савельевич?

— Эта барышня, — выговорил Огнев и не закончил. Волков не закончил за него.

— Я вижу, — ответил ротный. — Я вижу.

Внутри, тихо, как пишут в маленькую жестянку под печкой, шло одно слово: запомни.

К пяти Волков вернулся в госпиталь один. Берсенева встретила его в коридоре, не в приёмном покое, и доложила сухо, деловым тоном, в котором не было ни облегчения, ни скрытого торжества, какие бывают у медицинских людей после удачной операции, — была только привычная фактическая сводка:

— Вскрыли. Чисто. На сутки у нас, потом в команду на неделю без полевой нагрузки. Через десять дней — вернётся.

— Благодарю, сестра.

— Это моя работа, штабс-капитан. Не за что благодарить.

Берсенева хотела отвернуться, но не отвернулась — выдержала ту короткую паузу, которой опытные медицинские люди дают понять, что у них ещё одно слово, и они говорят его не из вежливости, а потому, что оно нужно по делу.

— И ещё, штабс-капитан. Если у вас в роте такие, как этот ваш Лыков, — не один, я хочу сказать, — то пришлите ко мне фельдфебеля на полтора часа в среду. Я ему покажу, что делать на третий день, чтобы вы не возили мне сюда таких на восьмой.

— Пришлю с фельдфебелем.

— В среду к десяти. Спросите старшего фельдшера.

— Спрошу непременно.

Берсенева вгляделась в офицера ещё одну секунду — без выражения, без приветливости и без укоризны, — и пошла к себе. Волков вышел во двор, постоял у акации, в которой ветер двигал последние сухие листья, и не пошёл сразу к лошади; постоял ещё. Потом всё-таки пошёл.

В офицерское собрание двадцать пятого полка Волков отправился к восьми, не потому, что хотел туда идти, а потому, что три бутылки коньяка, которые ему нужны были к концу недели, сами в город не приедут, и потому, что Селиванов — чьим именем за последний месяц не раз пришлось пользоваться как ширмой — играл по средам в винт с двумя людьми, у одного из которых, как Волков знал ещё с прошлой пятницы, в порту был свой человек; а в Порт-Артуре, как и в любой крепости с морскими воротами, всё, что приходило сухопутному гарнизону морем — рельсы, цемент, инструмент, проволока на крепостные работы, — выгружалось с пароходов и шло через распорядительность командира порта, и потому всё, что нужно было достать поверх ведомостей, доставали через флот.