Воздух задрожал. Над головами магов зажглись призрачные сферы синего света. Орвейн взметнул руки, и сфера энергии рванулась вперёд, к туману, с шипением рассекая воздух. Казалось, ещё мгновение, и пелена должна была расступиться, открыв проход. Но туман не дрогнул.

Энергетический сгусток просто растворился в молочно-белой массе, не оставив и следа. Орвейн, чьи брови гневно сдвинулись, попробовал ещё раз. На сей раз он чертил руны прямо в воздухе, и они пылали багровым огнём. Руны устремились к туману, но, едва коснувшись его, обратились в горстку искр и погасли, словно их задули невидимые уста. Стало ясно, ничего не получается.

Маги умолкли. Некоторые пошатнулись от истощения. Орвейн медленно опустил руки. Его плечи сгорбились ещё сильнее. Он обернулся и бросил виноватый, почти умоляющий взгляд на королеву, по-прежнему величественную и неподвижную в своём седле. Голос архимага прозвучал глухо и сдавленно, едва разносясь над ропотом волн реки:

— Он… он не поддаётся заклинанию, Ваше Величество. Мы пытались разорвать его, открыть проход, развеять… Но сопротивление слишком сильное. Это… это не магия в нашем понимании. Это нечто иное.

Маркиз Элиан фыркнул, выражая презрение:

— И это всё, на что способны королевские фокусники? Не могу развеять туман? Я бы справился с помощью веера и пары рабов.

Леди Изабелла зябко куталась в соболий воротник:

— Как же тут скучно. Я уже замёрзла.

Королева Селестия ни единым мускулом не выдала своего разочарования или гнева. Её ледяной взгляд скользнул по побелевшему лицу Орвейна, затем по неподвижной стене тумана и, наконец, по испуганной толпе крестьян. На её идеальных губах не дрогнула ни одна черта.

— Ну что ж.

Голос повелительницы был спокоен и ясен, словно она констатировала неизбежный факт.

— Тогда будем пробовать второй вариант.

— Капитан, — прозвучал тихо голос королевы, но с металлической отчётливостью, — начинайте.

Капитан Хьюго Блэкхорн, предводитель Отряда Белого Гнева, был из тех, чья верность не требовала клятв. Она читалась в каждом движении его тела, в каждом безмолвном взгляде, брошенном в сторону королевы. Ещё с тех дней, когда он, мальчишкой в потрёпанной куртке, вытащил Селестию из горящей конюшни, он знал, его жизнь, лишь тень её воли. Годы спустя, став железной рукой трона, он не изменил себе. Никто не знал, что по ночам он перечитывает единственный листок с её почерком, повеление о назначении на пост, подписанное двенадцать лет назад, и что в его сундуке, под доспехами, лежит выцветший кусок алого шёлка, оторванный в тот день от её платья. Он никогда не осмелился бы поднять на неё глаза иначе, чем как на богиню. Но именно эта немая, почти монашеская влюблённость делала его послушным, как клинок в ножнах, и беспощадным, как зимний ветер над Туманной рекой.