Апрель, его шестёрка, маячил за спиной в нетерпении. Голубоглазый кудрявый блондин с видом ангелочка и вечной дурашливой ухмылкой на лице, которая больше была похожа на волчий оскал. Он лениво щёлкал фисташки, будто пришёл не на допрос, а кино посмотреть. Взгляд зацепился за Леру, прикованную наручниками к батарее, он хитро прищурил глаза, улыбка растянулась ещё шире. Лера сидела на холодном полу, её пшеничные волосы чуть ниже плеч слиплись от усталости и сырости подвала. Лицо было бледным, живот предательски крутило от того куда и к кому она попала. А в затылке глухо пульсировала боль.
- Чё, Рысь, может, я с ней пока потолкую по понятиям? Побазарю? - он провёл большим пальцем по горлу, не спуская взгляда с Леры. Намекая совсем не на разговор.
Апрель сделал шаг вперёд. Закатывая рукава изумрудной олимпийки вместе с рукавами чёрной кожанки, он достал из кармана блестящий чёрный кастет и потёр его о куртку, словно примерялся к серьёзной работе.
- Только если орать начнёт, я не виноват. У меня на крик аллергия.
Макс не отрывал взгляда от Леры.
— У тебя аллергия на здравый смысл, Весна.
— Ну, это семейное, — хмыкнул кудрявый парень.
Красивая, сука. Жаль, что Рыся не даст. Он таких сам любит ломать.
Апрель задумчиво раскусил ещё одну фисташку и тяжело вздохнул.
Макс, не оборачиваясь, отвесил ему затрещину, как только тот подошёл ближе.
Апрель дёрнулся, обиженно посмотрев на Рысева.
— Вали отсюда, придурок. И чтоб ни одна мразь сюда не совалась. Я сам с ней разберусь.
Апрель потёр ушибленное плечо, зло зыркнул на Леру, но спорить не стал. Лязг закрываемой железной двери оглушил Леру. Но Апрель снова взялся за ручку: полоска света скользнула по помещению, оставив тонкий луч на полу, и парень снова сунул голову в дверной проём.
- Рысь.
- Чё?
- Ты меня вообще любишь?
— Блять, Апрель... У меня сейчас из-за тебя случится экзистенциальный кризис, — фыркнул Макс, раздражённо выдохнув.
— Ну ладно... — Апрель вытер уголок глаза, сделав вид, что очень расстроился.
Дверь наконец захлопнулась окончательно. Щелчок замка прозвенел как приговор её жизни. Наверху кто-то громко заржал, зазвенели бутылки. Из старого радиоприёмника вместе с помехами вырывалась какая-то шансонная песня. Там продолжалась жизнь. Здесь — заканчивалась её собственная.
Макс хищно сделал шаг вперёд. Нарочито медленно, не сводя с неё инфернально-испепеляющего взгляда, он поставил гранёный стакан на верстак, заваленный ржавым, поеденным временем инструментом. Тот звонко стукнул о поверхность. Страшно было даже представить, для чего здесь были эти инструменты, но по засохшим каплям крови было понятно: ничего хорошего. Рысев замер напротив, душа её тишиной и своим ростом. Молчание затянулось настолько, что у Леры заболели рёбра от сбитого, частого дыхания. Глаза блестели, но плакать было рано. Ей казалось, он не просто давит её, а прикидывает, с какого места начать ломать. Но не с вожделением, а с концентрированной, чистейшей, как утренняя роса, ненавистью, что жжёт почище кислоты. Ну или вогнать перо под ребро.