— Время, — говорю я. — И людей. Моих людей.
— Каких твоих?
— Ждан, Берт, Ян, Лука. В Печищах.
— Мальчишки. — Влас морщится.
— Завод в Печищах они пускают без меня. Вы видели.
Он видел. Он сидел на стуле у Горана, белый, и наблюдал, как Ждан носит плитки из карьера. Он молчит, и я понимаю, что его остановил не мой довод, а его собственная память.
Влас возвращается к столу и садится.
— В город деревенских не пускают. Тридцать лет.
— Заводы тоже не запускались те же тридцать лет.
Он смотрит на меня и усмехается, одним углом рта. Дверь в город для нас открыл он сам, у ворот, при всех.
— Рискнуть можно. По первопутку, пока снегом не завалило. Тройкой, туда и обратно, быстро. Кибитка крытая, в ней жаровня с углями, не замёрзнут. — Он берёт перо, вертит его. — Кого, говоришь? Четверых?
— Я за них не решаю, господин ревизор. Горана спросить надо. И матерей.
Влас поднимает на меня глаза и вдруг смеётся. Коротко, громко, так, что я вздрагиваю.
— У меня ты разрешения не спрашиваешь, — говорит он, отсмеявшись. — А у старосты спрашиваешь. Ладно. Напишу старосте. Пусть решает.
Он что-то пишет на краю листа, мелко, для себя. Потом откладывает перо.
— Как снег сходить начнёт, мне в столицу отчёт слать. Что я в нём напишу?
Я не отвечаю сразу. В голове цифры с плиты: приток — сорок шесть, расход — шестьдесят, добор — четырнадцать. И одна неизвестная, которую плита не показывает: сколько камней хранители прилепят к стволу за зиму и сколько дорожек они сожгут.
— К тому времени вся будет, — продолжаю я. — Если камнями её жечь перестанут.
Сказав это, я слышу, как оно прозвучало. Я никогда в жизни не обещал того, чего не измерил. На заводе за такое снимали допуск, и правильно делали. А здесь иначе — не торгуются, и я это знаю.
Влас цепляется за «если» так, как цепляются за карту, которую соперник показал раньше времени.
— Перестанут, — говорит он. — Когда я скажу. — Он кладёт обе руки на стол, ладонями вниз, как я положил свои на колени. — Сделаешь, чтобы купол ещё на тридцать шагов шагнул, тогда остановлю их. Только сперва придёшь ко мне и скажешь, что готов. И сделаешь по моему слову. Не раньше и не позже.
Тридцать шагов. Двадцать метров с лишним. Я начинаю считать и бросаю: считать пока не из чего. Зато понимаю другое. Власу нужен не купол. Ему нужен день. Он хочет сам выбрать, когда купол шагнёт и при ком, чтобы шагнул он по слову ревизора, у всех на глазах.
— Договорились, — говорю я.
— Не торопись. — Влас не двигается. — Я ещё не договорил. Я тебе верю. Плачу тебе на жизнь. Людей твоих привожу из глуши, через снег. Хранителей придержу, сколько смогу, а это, ты сам вчера видел, не всякий раз выходит. В столицу пишу, что сделаем. Из-за тебя остаюсь тут на всю зиму, когда мне бы по другим городам ехать. — Он говорит ровно, без нажима, так он вчера говорил с наместником. — А твоя какая ставка?