Лада отжала штуку, перекинула через жердь и взялась за следующую. Руки у неё были синие до локтей. Синева не отмывалось ничем: ни щёлоком, ни золой, ни песком. Полоскала она и зимой, и летом. Краска въелась так, что уже не сходила, сколько ни мой. По рукам в Заречье узнавали, кто где работает: у суконщиков руки красные и в мозолях от шестов, у красильщиц — синие, у тех, кто разбирал шерсть, — жёлтые от жира. У богатых — белые.
За штуку платили медяк. Если не отходить от мостков до темна, выходило восемь, иногда десять. Ещё Лада пряла по ночам нить для тесьмы и сдавала её бабе на Торговой, которая плела пояса, — ещё медяк за два мотка. Этого хватало на хлеб, на дрова, если не жечь много, и на то, чтобы не просить.
В кармане передника лежала глиняная свистулька — птица с отбитым хвостом. Мирко сунул её туда утром, когда мать уходила, чтобы она «тоже свистела». Свистеть ей было некогда, но вынимать она не стала.
* * *
Купол в её детстве доходил до самых стен.
Девчонками они бегали по стене, хотя это было запрещено, и стража их гоняла. С южной башни было видно, где он кончается: сразу за рвом. По эту сторону рва трава зелёная до глубокой осени, а по ту — иней, белый, как соль, рассыпанная полосой. Они ложились животами на тёплый камень зубцов и смотрели, как на том берегу рва ходит по инею чья-то коза, которая казалась им несчастной.
Под куполом тогда росли сады. Яблоки на Садовой улице падали прямо на мостовую, и их никто не подбирал, столько их было. Ладина бабка дожила до ста восьмидесяти и умерла не от болезни, а потому что устала. Так она сама сказала за день до смерти, и все соседи пришли попрощаться с ней за день, и многие из них посмотреть до чего же она стара.
У Неё, на площади, стояли тогда всего две Ложи. Их поставили, чтобы больные не лежали на голом стекле, когда приходили к Ней за исцелением, и в них клали тех, кто совсем не мог сидеть. Лада помнила их: два дощатых домика с окошками, по одному с каждой стороны ствола. Потом поставили третью, четвёртую. Каждый год добавлялось по одной, по две, и никто этого не замечал, как не замечают, что ребёнок растёт. К её свадьбе Ложи заняли полплощади. Теперь они стояли кольцом вплотную, в два яруса, и через площадь давно никто не ходил.
Купол уходил медленно. Говорили, на сажень в год. Об этом знали все, но вслух говорили только старухи, а их никто не слушал.
* * *
Стан был с Садовой. Вырос под куполом, в доме с садом и каменным низом. Отец у него был в гильдии не последним человеком. А Лада была с Кривого конца, у самой стены, где дома стояли большие, старые, да жило в каждом по три-четыре семьи, и у каждой — всего пара комнат. Когда Стан начал ходить к ним, соседки сначала смеялись, потом перестали.