— Не двигаться! — крикнул ему Витя.

Оказавшись рядом, мы наставили на него автоматы.

Я видел, как кровь мерно вытекает у него из ран на ногах.

Внезапно Зубаир дёрнулся. Он полез здоровой рукой к своей кобуре на поясе.

Мартынов тут же приготовился стрелять.

— Нет! — крикнул я, бросаясь на Зубаира.

Когда он всё же достал оружие, я понял, что он собирается сделать.

Он и не думал направить пистолет на нас, чтобы в отчаянном порыве храбрости защититься. Он приставил ствол своего старенького ТТ к подбородку, неловко норовя взвести курок большим пальцем левой руки.

Я не дал ему этого сделать.

Отбросив автомат, вцепился ему в предплечье. Хлопнуло. Пистолетная пуля ушла куда-то вверх.

Я оказался верхом на Молчуне, отобрал у него пистолет и отбросил под скалу.

Мартынов тут же подскочил с другой стороны, нацелил ствол АК прямо ему в лицо.

— Давай, — каркающим, грубым голосом бросил Зубаир. — Давай! Стреляй, русская собака!

— Я тебе щас всю рожу перекрою! — крикнул Мартынов, тыча стволом Зубаиру в щеку.

— Нет! — Я вырвал свою измазанную кровью руку из хватки израненной кисти Молчуна, положил её на цевьё Витиного автомата, отводя его в сторону. — Нет! Он этого и хотел!

— Так пусть сдохнет!

— Нет, Витя, — сказал я, глядя в лицо Мартынову, — нельзя.

— Почему⁈ — выкрикнул тот, уставившись на меня дурным взглядом. — Он бы нас всех перестрелял, как уток, если бы мог!

— Он может что-то знать, — сказал я. — Может владеть информацией о «Пересмешнике».

— Его лучше убить, — сказал Марджара, неведомо когда оказавшийся у нас за спинами.

Я оглянулся.

Надим Хусейн выглядел так себе. Его лицо сильно опухло после моего удара. Губы превратились в один большой струп запёкшейся крови.

Тем не менее взгляд его оставался холодным и внимательным. Я бы сказал — расчётливым.

— Вот в этом я с тобой, вражина, согласен, — прошипел сквозь стиснутые зубы Мартынов.

— Он хитер, — покачал головой Марджара. — Даже раненный — опасен. Он может попытаться убить кого-то из нас, если мы потеряем бдительность.

Я глянул на Молчуна. Лицо его выражало одну-единственную эмоцию — изумление. Зубаир широко распахнул глаза и уставился на меня. Но, казалось, он совершенно ничего не видел. Взгляд его был пуст. Направлен куда-то внутрь себя.

— Он не станет сопротивляться, — сказал я холодно.

— Станет. Я его знаю. Ты — нет. Он…

— Что бы ты сделал, если бы узнал, что твоя семья погибла? — перебил я Хусейна.

Тот аж осекся. Несколько мгновений казалось, он находится в каком-то ступоре.

— Что это за вопрос? — спросил он, и в голосе его внезапно появились нотки раздражённости. — Причём здесь моя семья?