И я не скуп на слова. — Мистер Уисвилл, я телохранитель Роуз и я не позволю, чтобы что-то причинило ей боль. Знаю, вы очень испугались, когда все случилось на той парковке и, кажется, даже усомнились в том, что меня достаточно, но позвольте вас заверить, безопасность вашей дочери стоит у меня на первом месте. Я целую ее потому что хочу, мне нравится ваша дочь, скрывать не буду, и вы правы, это повторится. Нет смысла врать, ведь так? Но, пожалуйста, поверьте в то, что симпатия к вашей дочери только усиливает мои умения ее защищать. Для меня Роуз не просто работа. Я защищаю ее не потому, что того требуют мои обязанности, то есть, не только поэтому. Вы ведь понимаете, о чем я? Джек смотрит на меня с такой надеждой, так сильно боится поверить. Я смотрю на него самым человечным взглядом, какой только способен из себя выжать. Когда он вновь поднимает руку со стаканом и тянет ее к губам, я рискую схватить его за запястье и отобрать виски. — Это не решение, мистер Уисвилл. В последнее время я часто вижу вас с этим стаканом, вы не думали о том, что это может морально навредить вашей дочери? Не давайте ей поводов для беспокойства. Проведя руками по лицу, Джек тянется к ящику и достает несколько папок, кладя их перед собой, после чего поднимается и подходит к стеллажу с Виктором Гюго. Я не спрашиваю, что он делает, наблюдаю за тем, как он открывает шкаф и, вытянув одну из книг в суперобложке, возвращается к столу. Когда он снимает верхнюю обложку, воздух застревает в моих легких, потому что я вижу, что написано на кожаном черном переплете. Дневник Мэрилайн Уисвилл. — После того, как я узнал, что моя жена была на втором месяце беременности, не смог читать дальше, — хрипит Джек и я подмечаю деталь, что в дневник вставлена закладка, прочитана половина. Сев на свое место, он открывает папки и достает из каждой по конверту, их три штуки, один золотистый, второй красный, третий черный. Подняв первый, он показывает черный, «открыть в случае моей смерти» написано на нем; потом второй, золотой «отдать Роуз на ее совершеннолетие» и третий, красный, надпись которого будоражит меня сильнее всего «тест на беременность и отцовство». — Тринадцать лет, Хантер. Даже уже больше, — сорванным голосом говорит Джек, — я не могу открыть эти два чертовых конверта и дочитать гребаный дневник. Каждый раз, когда я вспоминаю, что, сидя за рулем, она носила под своим сердцем ребенка, мне хочется разрыдаться. — Почему вы доверяете мне эту информацию? — не выдержав, спрашиваю я, потому что ни хрена