И я своё не упущу. Никогда.
Неважно — фабрика, должности, статусы. Неважно, как она сейчас делает вид, что хочет всё забыть.
Она уже моя. И это — единственная истина, которая для меня имеет значение.
Мы обходим всё производство за полтора часа. Я слушаю, смотрю, отмечаю про себя каждую мелочь, а она идёт рядом и отвечает так, будто всю жизнь только этим и занималась.
Спрашиваю про поставщиков — называет всех. Про этапы подготовки — раскладывает по пунктам. Про сам цикл — объясняет так, что даже я, видавший десятки подобных производств, понимаю: она держит всё под контролем.
Процент брака, где чаще «сыпется», что ломается, что жрёт больше всего энергии. Что нужно заменить срочно, что можно подождать до квартала. Сколько людей, какой возраст, какая текучка. И даже среднюю зарплату — не из бумажки, а сразу.
И чем дальше мы идём, тем сильнее во мне поднимается одно-единственное ощущение: она знает всё. Владеет фабрикой целиком — как оркестром.
И никакая она не пустышка, как этот папин рыбацкий дружок говорил. Он либо обижен, либо ревнует, либо просто не выдержал, что женщина умеет работать лучше.
Мы возвращаемся в её кабинет, и она спокойно, без суеты спрашивает:
— Какие документы вам подготовить?
— Два последних квартала и годовой отчёт, — говорю.
— Да знаю я, что вы работаете в должности шесть месяцев. Но мне и этого достаточно, чтобы понять, куда вы ведёте производство.
Она кивает, включает селектор, вызывает главбуха — уверенно, голос ровный, деловой. И только потом поворачивается ко мне:
— Может… пока ждёте, кофе? Как вы любите?
Вот тут она на секунду выдает себя. Не сильно — едва заметно. Но для меня этого хватает: взгляд уходит, щёки теплеют. Она сама поняла двоякость вопроса. Сама.
И меня так и подмывает сказать, что я больше люблю не кофе. И что мгновенно меня бодрит не кофе, а когда я оказываюсь внутри неё.
Но я сдерживаюсь. Не то место, не то время. Она и так на грани — пытается держать лицо директора, а из-под этого лица уже выглядывает женщина, моя женщина.
Ладно. Пусть немного придёт в себя. Пусть выровняется.
Всё остальное я ей покажу тогда, когда закрою за нами дверь дома.
— Крепкий, без сахара.
Она кивнула и по селектору попросила принести два кофе. И пока мы ждали, мы просто… сидели. И смотрели друг на друга.
Не разговаривали — воздуха и так было мало. Чем дольше молчание, тем заметнее её волнение. Грудь поднималась чаще, будто она невидимую тяжесть несла. А я уже не мог отвести взгляд. Понимал, что ей это совсем не помогает — наоборот, только усиливает напряжение, — но оторваться было нереально. Это как магнит, который сам выбирает, что удерживать.