Олька звонила мне каждый день, пока я была в санатории. И, кроме анализа нашего “грандиозного плана” по зачатию, который, как мы обе понимаем, превратился в какое-то бурное, безумное фиаско — мы обсуждали и рабочие дела.
А там всё как обычно. Мой заместитель и по совместительству главный инженер — человек, который отдал фабрике всю жизнь и, если по-честному, вполне мог претендовать на моё кресло. Пять лет до пенсии, огромный опыт, а назначили меня — девчонку, которая пришла мастером цеха и за четыре года доехала до замдиректора. Конечно, ему это поперёк горла. И он это скрывать не пытается.
На каждом совещании — особенно на видеоконференциях с Москвой, с нашим директором по развитию, Денисом Дмитриевичем — он обязательно что-нибудь вбросит. Аккуратно. Вежливо. Но с таким особым наслаждением подчеркнув, как я “не до конца владею ситуацией”.
Но Денис Дмитриевич, кажется, относится ко мне… ну… тепло. Не так, чтобы неприлично — нет. Но достаточно, чтобы его реакции на выпады моего заместителя были однозначны: он их игнорировал. Или мягко гасил. Или переводил разговор в другое русло.
А когда приезжал к нам лично,представлял меня коллективу в качестве директора — вот тогда я почувствовала окончательно: да, я ему нравлюсь. Именно как человек, как руководитель, как женщина. В пределах приличий — но всё же нравлюсь.
Я паркуюсь у проходной, захожу в кабинет, включаю компьютер и пишу Ольке, что я уже на месте. Она отвечает: «Лечу». Её дети уже в деревне у свекрови — на свежем воздухе, на молоке и натуральных продуктах. Поэтому хотя бы с этим у неё сегодня спокойно.
Я ставлю воду на кофе. Нам нужен кофе. Много кофе. Есть что обсуждать. Открываю папку с документами на столе и медленно оседаю в своё кресло — как будто возвращаюсь туда, откуда и ушла. Рабочий настрой приходит сразу. И это хорошо. Так и должно быть.
Олька залетает в кабинет в половине девятого, как всегда — вихрем.
— Привет, родная!
Мы обнимаемся. Я улыбаюсь, она — сияет.
— Привет, — говорю я, но она уже отстраняется и смотрит на меня так, будто пытается прочитать инструкцию к моему состоянию.
— Марин… — её глаза округляются. — Да ты же изменилась! Однозначно! Ну-ка, признавайся, что я не знаю? Ты мне десять дней рассказывала, что там одни больные и пердуны… а сама вон какая.
Мне кажется, она даже перестала моргать.
— Какая? — свожу брови, делая вид, что не понимаю.
— В смысле какая? — она машет рукой на меня. — Ты светишься, мать! Све-тишь-ся. Такие мордочки просто так не бывают. Колись! Ты мне врала? Был кто-то? Был? Нормальный экземпляр попался?