Фотографию, на которой мы с Эдит стояли возле рождественской ели, я завернула отдельно. Снимок был сделан три года назад. Мы выглядели ужасно серьёзными и держали руки перед собой, словно ждали приговора.
Я не собиралась оставлять Эдит письмо до самого последнего момента. Было слишком больно представлять, как она утром проснётся и обнаружит пустую кровать.
Я перебирала вещи несколько раз. В конце концов оставила одну книгу, тетрадь с любимыми фразами и несколько вещей на смену одежды. Медальон сестры Женевьевы спрятала во внутренний карман, а фотографию с Эдит завернула в платок, чтобы не помялись уголки.
Каждый предмет напоминал о чём-то, что я оставляла в стенах академии. Платок — о зимних службах, книга — о вечерах в спальне, фотография — о смехе, который помогал пережить самые скучные дни. Я не хотела притворяться, будто всё это было плохим. Академия дала мне образование, крышу и людей, которых я любила. Однако рассказать Эдит о побеге значило заставить выбирать между дружбой и правилами, которым нас учили подчиняться с детства. Я не хотела этого.
Утром сестра Беатрис нашла у меня томик стихов.
Её внимание привлекла дарственная надпись. Она прочитала её один раз, затем второй. Я стояла возле кровати и впервые за все годы учёбы не пыталась придумать оправдание.
— Кто такой К. С.? — спросила она.
— Мой знакомый.
— Мужчина?
— Да.
— И давно вы знакомы?
— Недавно.
— Значит, ваши сомнения появились не сами собой. Я так и знала!
Я хотела возразить, что сомнения существовали гораздо раньше, просто их никто не замечал, но сестра Беатрис уже листала страницы, будто между строк скрывалось моё признание в страшном преступлении.
— Вам запрещено принимать подарки от посторонних мужчин. Эта книга останется у меня. Вы не будете покидать корпус, пока мы не разберёмся в вашем поведении.
— Матушка, прошу вас, верните её.
— Вы нуждаетесь не в стихах, а в смирении!
Впервые в жизни я выпрямилась и посмотрела ей прямо в глаза.
— Книга не ваша. Она моя!
Лицо сестры Беатрис сделалось почти белым.
— Вивьен!
Сестра Беатрис положила книгу на стол так аккуратно, словно боялась испачкать пальцы. На её лице не было гнева в привычном смысле этого слова. Скорее, разочарование человека, который обнаружил, что вещь, считавшаяся надёжной, вдруг перестала подчиняться.
— Вы не понимаете, что делаете, — произнесла сестра.
Я почти ответила, что именно это и пытаюсь понять всю жизнь, но промолчала.
— Не смейте разговаривать со мной таким тоном. Мы напишем Вашей матери.
Я едва не рассмеялась. Мать получала обо мне письма столько лет, сколько я себя помнила. Она знала мои оценки, болезни и проступки. Она не знала лишь одного — кто я такая. И мне вдруг стало совершенно всё равно, что она подумает о подаренной книге.