А я — полез, заключил я и полез. И песенку запел про альпинистов, про себя. А то, блин, высоко. Охренеть как, а я ползу неспешно, скучно.

Полчаса полз где-то, но дополз. И просочился в небольшую щель между металлическим полом и деревом. И призадумался, замерев. Потом призадумался, поползав.

— Бывает же такое, — покачал я башкой, сам не очень веря в увиденное.

Итак, сердцевина дерева, начиная от пола и до потолка, метрах в пяти сверху, раздувалась этаким пузырём. Прозрачным. И столь была набита небывальщиной жизни, что аж светилась золотистым светом, почти солнечным, но желтее и теплее.

И вот, в центре этого совершенно немыслимого буйства витала левитировал очень нецелый мёртвый труп человека. Мёртвый напрочь, но нетленный — ну ещё б ему в такой витальщине гнить!

И кажется, я понимаю, что здесь творится. И даже жалко эту дуру. Наполшишечки.

Но СКОЛЬКО она гробит в жертву своему безумию! Это ж подумать страшно, блин!

Не, этот цирк с мавзолеем…

И тут в пятигранную комнату-мавзолей ввалилась эльфка. Полуодетая, довольно приглядная, даже с подобием сисек и задницы, что для остроухих явный «нестандарт». Симпатичная мамзеля, но йопнутая наглухо, отстранённо подумал я.

Мамзеля мои мудрые мысли подтвердила: подошла к пузырю, с совершенно безумным и влюблённым взглядом. Поводила руками по нему, с вожделением смотря на расчленённый труп.

— Ты потерпи, Егорушка, немножко, — дрожащим голосом сказала она. — Скоро, совсем скоро вместе будем. Ещё немного, потерпи… и прости меня, если сможешь… мочи нет, — с этими словами эльфка руками себя за свою же промежность ухватила и бегом выбежала.

Мдя. Ну, не мне её судить, втянул я наблюдательный трос. Сам чуял, да и… В общем, ельфячьи половые трудности и радости — ельфячьи, закрыл я для себя тему.

Посмотрел на труп. Ну… пока другим жить не мешают. И вот честно — жалко эту Ленку, сильно. И в чём-то я её понимаю. Но… цирк надо кончать, лязгнул тросами я.

Прикинул, что и как делать. Вздохнул, что опять изгваздаюсь, но, признаться, в разрезе увиденного это выглядело даже не смешно, а жалко.

— Хорош сопли жевать! — в голос пролязгал я, благо уже состоял из пилообразного мотка тросов, кроме головы. — Поехали! — прорычал я.

А тросы, видно, по старой памяти, добавили толику удовольствия в мелодию разрушения.

А сердцевина дерева размалывалась в труху. Я этого не видел, но чувствовал. Тело Егора давно превратилось в кашу, вместе с содержимым. А я крошил ствол с самого себя удивляющей скоростью. Причём ещё и энергию получал… Не душевную, конечно, что-то вроде жидкого бульончика, но тем не менее. И целенаправленно разрушал ствол.