— Я буду сдавать на общих условиях.
Рийя посмотрела тем взглядом, который я уже успела выучить за первую неделю. В нем уважение смешивалось с легкой тревогой за мою долгосрочную сохранность.
— Ты понимаешь, что там будет публика? Преподаватели, кураторы, старшекурсники. Все, кому интересно, придут посмотреть.
— Понимаю. — Я знала, что этого ей не хватит, поэтому добавила, — И понимаю, что преподаватели сделают пометки в моей карточке. И эти пометки останутся там дольше, чем я сама пробуду в академии.
— Хорошо, с этим все ясно. — Рийя поджала губы. — Если что-то пойдет не так с твоим даром, это увидят все. Это ты в своей голове держишь?
— Держу. — Я посмотрела на тетрадь у себя на коленях. Аккуратная, с разлинованными полями, сегодня она совершенно не помогала. — И все равно я пойду на общих. Рийя, ты понимаешь, — я закрыла тетрадь, — облегченные условия означают сниженные требования. А потом кто-нибудь достанет мою карточку и скажет, «Ну что вы хотите, кривой профиль, слабые показатели». Я не собираюсь заранее подписываться под такой записью.
— А под публичным провалом собираешься?
— Я не собираюсь проваливаться.
Рийя вздохнула. Так вздыхают люди, которые уже приняли чужое решение, хотя оно им по-прежнему не нравится.
— Ладно. Тогда замешиваем по-другому. У нас есть два дня и минимум три рецепта, как подготовиться без официальной лаборатории.
— Три?
— Ну, один с осадком. Зато занятно.
По дороге в трапезную я думала о фразе «не собираюсь проваливаться». Слова звучали уверенно, но не означали, что провала точно не будет. Разницу я понимала, но вслух обсуждать не собиралась.
Следующие два вечера мы занимались в нашем нелегальном закутке на этаже. Там стоял нагревательный артефакт и оставалось достаточно места для базовых упражнений. Рийя изображала наблюдателя и комментировала происходящее с методичностью человека, у которого педагогика, видимо, была в крови.
— Слишком резко. Когда перемещаешь пламя, не толкай его. Веди.
— Я веду.
— Ты ему командуешь. Это совсем другое.
В чем-то она была права. Мой огонь не любил, когда им командовали, и гораздо охотнее соглашался на переговоры. Я знала это с детства, но никогда не произносила вслух. Говорить о собственном даре как о существе с предпочтениями звучало слишком странно даже для меня.
К вечеру четверга упражнения стали получаться чище. До идеала было далеко, зато переходы больше не рассыпались на каждом повторении. Спину к этому времени ломило так, словно я полночи переписывала договоры не разгибаясь. Стоять на одном колене у разметки оказалось хуже, чем весь день ходить по академии.