— Руслан, — сказал Тимур тихо из-за плеча старика, и тот поднял руку. Женщина замолчала.
— Прибор, — сказал старик.
Сказал, ни к кому не обращаясь, но двое с лавки встали и ушли куда-то вглубь подвала, за ящики. Я остался стоять. Агата за спиной переступила с ноги на ногу.
— Что за прибор? — спросил я.
— Камень, — ответил Тимур. — Он узнает кровь. Ясеневы оставили его до того, как их вырезали, чтобы свои узнавали своих. Больше ни на чью кровь он не отзывается.
— А вы его проверяли, работает он вообще?
— Мы не знаем, идиот, — резко ответила женщина. — Он до сих пор ни разу не сработал, потому что Ясеневых больше нет!
Это было грубо, конечно, но стоило признать: до такого я действительно мог бы додуматься и сам.
Двое вернулись. Один нес на вытянутых руках чашу, вырезанную из темного камня: с ладонь глубиной, в полтора обхвата шириной. По дну ее от середины к краю шел желобок. Старик встал, забрал чашу и сам поставил на стол перед собой.
— Сколько нужно? — спросил я.
— Капли хватит, — сказал старик.
Я подтянул Крушитель. Он висел за спиной на телекинезе, так что просто повернул его месяцем, а потом провел по кромке левой ладонью. Кромка вошла в мясо. Кровь пошла сразу, густо.
По нити пришло: «Больно?»
«Нет», — ответил я Агате и повернул ладонь над чашей.
Первая капля упала в желобок и пошла по нему к краю. Упали вторая, третья. Кровь дошла до конца желобка и там, у стенки чаши, остановилась.
Ничего не происходило. Секунду, две, пять. За эти пять секунд я успел подумать, что сейчас женщина со шрамом скажет то, что хотела сказать с самого начала. И тогда мне придется решать, что делать с десятком людей в закрытом подвале.
А потом камень под моей кровью начал теплеть.
Я почувствовал это ладонью, так и оставшейся над чашей: тепло пошло вглубь камня. Желобок по всей длине засветился тусклым желтым светом, а кровь из него ушла в камень без следа.
Чаша светилась. Старик смотрел на нее, не отнимая рук, и руки эти, широкие, с обожженными когда-то до рубцов ладонями, теперь слегка подрагивали.
Тимур вышел из-за его плеча. Подошел к столу, поглядел на чашу, потом на мою ладонь, с которой еще капало, и опустился на одно колено, прямо на каменный пол, и склонил голову.
Первым после Тимура на пол опустился тот парень, что лез к Тее. Прямо там, где сидел, у лавки. Женщина в годах, приносившая Агате миску, заплакала. Негромко, не закрывая лица. Слезы текли по ее щекам, но она их не вытирала и смотрела на чашу.
Старик смотрел туда же. Он не двинулся и не произнес ни слова, а только следил за желтым светом в желобке.