Ночь с четверга на пятницу
Сон — это очередь, которая двигается без меня. Я заметил это давно, ещё в той жизни, где были дежурства, отчёты и утренние звонки: человек не засыпает тогда, когда хочет, — он засыпает тогда, когда сознание отпускает последнюю строку. После восемнадцатого октября моя очередь разрослась до размеров комиссии, и каждую ночь я разбирал её дела по одному: протокол, счётчик, шаги соседа, след мастера, которого не было в бумагах. Дела разбирались. Решения не выносились. Так я и жил — не бессонницей, а заседанием, которое забыло о повестке.
В тот вечер я не вышел к огню. Эмми заметила: я видел, как её карандаш прошёл по листу дежурств и остановился напротив моей фамилии, — и не спросила. Впервые с высадки меня не спросили ни о чём, и это оказалось добрее, чем вопросы. Вопросы требуют ответов, а мне нужно было досидеть то, что сидело во мне со утра — со скрежета, со слова, вписанного чужой рукой через стол.
Огонь горел в камине зала, и я слышал его оттуда, где сидел, — слышал, как люди около него разговаривают негромко, как разговаривают люди, у которых за день была одна общая находка и одно общее слово. Я различал голоса: Эмми подводила итог дня — коротко, по пунктам; Пол отвечал с паузами, в которых вставал на учёт то, что не сказал. Хана говорила много и обо всём сразу — она умеет говорить обо всём сразу так, что это не сумбур, а инвентаризация; Шиби вставала в её речь, как вставают итоговые строки в таблицу. Нэо не говорил. Я слышал его дыхание и то, как один раз щёлкнула крышка блока — он сортировал плёнки. Так дом делился на день и на вечер: день был общий, вечер — тоже общий, а я сидел в своей комнате и держал в руках единственное, что у меня было личного: список.
Строка «Кто» глядела на меня с листа, который я видел издалека, через стол, и не перечитывал с обеда. Я не вписывал её — её вписала Эмми, и это было правильно: в её списке моя вина не значилась. В моём не значилась тоже. Я перечитал собственный список трижды: счётчик, мастер, дата. Список был хорош. Списки всегда хороши — в этом и есть их тихая опасность, о которой я не думал в ту ночь: список, составленный в желании, выглядит как план, и никто, включая его автора, не проверяет, чем он был на самом деле.
По выходным список перестраивался: выходной имел собственную структуру — котельная, отчёт, ларёк, вечерний звонок, — и я раскладывал её по пунктам так же старательно, как рабочий день. Эмми наверняка положила бы мою систему на лист и сократила бы до трёх строк. Пол записал бы её в книжку и не спросил, зачем в ней четвёртая строка. Я держал четвёртую строку для того, чего не вписывают в расписания, и в тот вечер она была заполнена — впервые за год — строкой, которую я не умел ещё прочесть.