Они не сунутся, а вот высунется ли когда-нибудь на белый свет вконец одичавшая Медхен?

— Что? — прошептала Анн, не сводя взгляда с темного прохода.

Не было подсказки. Колебались границы не очень ровного прохода, туманились. Или то только казалось? Не знает Хеллиш ответа. Оно и верно — если уж сама беглянка колеблется, то что с древних скал спрашивать? Такие решения сам человечек принимает, подсказки только по конкретным мелочам могут быть.

Ладно. Хватит бегать. Не безмозглый цизель — всю оставшуюся жизнь по щелям прятаться. Рискнем. Хотя, ох и пожалеет о своем безумии Анн-Медхен….

…Вошли уже. Осторожные шаги слышны отчетливо. Небось копьями ощетинились, клинки наготове. Эх, пушку не притащили. Сложно уважение к человеку проявить?

Деньги и иное ценное отдавать полицаям Анн не собиралась, скормила скальной щели два десятка марок, сунула сверток с пистолетом — не пролазит. Да как так, опять что ли намек⁈

…Время иссякло. Оставались секунды накинуть драное платье и упасть под одеяло. Пистолет уже лежа из тряпки развернула, сунула под одежду…

Вошли.

Пещерная комната с низким потолком. Очаг, котел с остатками варева, клочья тряпья на полу, жалкие подстилки из травы, пустые бутыли. Спит кто-то, укутавшись в дырявое одеяло, хотя второе, относительно новое, на полу валяется. Доносится безмятежное посапывание. Переглядываются ловцы разбойников, самый здоровенный готовит дубинку-палицу — это даже не дубинка, а этакий молот деревянный, таким инструментом что колья забивать, что злоумышленников глушить — одинаково удобно.

Когда сдергивают одеяло, Анн хнычет и жмурится.

— Она, что ли? Эта? — уже в полный голос, с брезгливым изумлением говорит бравый усач-цугцманн[1].

— Э… — Молодой и сам в изумлении.

Сонно щурится с ложа на гостей нечто жалкое — девчонка, баба или старуха? — вообще не понять. Торчат чахлыми прядями грязные волосы. Лицо «надето» самое придурковатое. Короста на верхней губе. Нет, такую пленницу по башке лупить — только дубинку пачкать.

— Она? Главарша? — цедит, морщась, цугцманн. — Тебя, засранец, спрашиваю!

— Так она… — мычит Молодой, — но…

Его бьют. Ловко и сильно, древком копья.

— Она! Она! — стонет, сгибаясь, разбойник. — Она сама говорила. Она Медхеншуле окончила, медицинен-сестра…

Гости смотрят на сидящее на подстилке существо, весьма с отвращением смотрят. И снова бьют Молодого.

Ибо заведомо врет. В Эстерштайне даже дети знают: медицинен-сестра может быть некрасивой, косоватой и хромоватой, но она аккуратна, умна и прилична. Иначе какая же она медицинен-сестра?

— Черт знает что такое, — морщится цугцманн. — Зря шли.