Они были все разными, но одного поля ягодами. Кто-то побрит наголо, кто-то носил короткую, колючую щетину. Вся их одежда была темная, неброская, удобная: тактические штаны, футболки, тельняшки под расстегнутыми рубашками. Возраст — от тридцати до сорока. Во взглядах не было ни тупой злобы, ни авантюрного блеска. Только спокойная, выгоревшая на солнце и в дыму сражений усталость. Это тоже следы их ремесла.

Все разговоры стихли, когда мы спустились. Восемь пар глаз уставились на нас. Вернее, на меня.

Красный, остановившись посередине подвала, громко, с театральной, язвительной подачей произнес:

— Вот, господа! Этого молодого человека к нам прислали Конторские. Прошу любить и жаловать — Четвёртый.

Наступила тишина. Та самая, вязкая, когда все взвешивают и оценивают. А я стоял, приняв нейтральную, расслабленную позу, слегка улыбаясь. Не оправдываясь за возраст. Не пытаясь казаться круче. Будучи тем, кто я есть.

Первым нарушил молчание тот, кто сидел ко мне ближе всех, у края стола. Мужик лет сорока, с короткой седой щетиной и светлыми глазами. Он медленно поднялся, невысокий, но плотно сбитый, как медведь. Подошел ко мне, неспешно, и протянул руку. Ладонь была широкой, шершавой, с мозолями от оружия.

— Финик, — представился он коротко, голос низкий, хрипловатый, как будто от долгого молчания или плохих сигарет. Он крепко сжал мою руку, словно проверяя мою хватку. А я ответил тем же, без лишнего усилия, но и не слабо.

Его пример оказался заразительным. Следом поднялся следующий, худощавый, с лицом альпиниста и спокойными движениями.

— Барк.

Потом здоровенный детина с татуировкой якоря на предплечье:

— Шакал.

Еще один, с интеллигентными очками и руками пианиста:

— Док.

И так продолжалось и далее:

— Ворон.

— Кедр.

— Спичка.

— Гаджет.

Они просто и без суеты, подходили, называли позывной и пожимали руку. Ни улыбок, ни панибратства. Словно деловой ритуал и признание факта моего присутствия в составе. Профессионалы признавали друг в друге профессионалов, пусть даже один из них выглядел как «малолетний сосунок».

Красный же наблюдал за этой немой сценой, и его лицо постепенно побагровело от нарастающего возмущения.

— Вы че, все с дубу рухнули⁈ — рявкнул он наконец, перекрывая последнее рукопожатие. — Это же пацан! На кой хрен вы ему руки тянете? Он вчера, блядь, срочку отслужил в ВВ, притом далеко не в краповиках!

Тот, кто представился «Кедром», коренастый, с угловатым лицом, лениво обернулся к нему. Он как раз зажигал сигарету и, вдохнув дым, выдал:

— И чё? Может, он гений тактики и стратегии. Как Александр Македонский. Тот тоже, говорят, молодой был, когда мир покорил.