Он прошел к своему столу, сел, достал из кармана гимнастерки папиросу, неторопливо прикурил от спички и только после этого продолжил, затянувшись и выпустив дым.

— Сейчас мы были у товарища Андреева, и он распорядился, чтобы мы ежедневно знакомились с твоей деятельностью. Когда дело дойдет до реализации твоей идеи, мы должны будем без раскачки начать трудиться вместе с тобой. Поэтому давай договоримся, что ежедневно, утром, в восемь ноль-ноль, мы будем собираться здесь, в отделе. Все четверо. И, конечно, мы готовы сразу же подключиться к твоему делу, если в этом будет необходимость. Расчеты проверить, чертежи помочь составить, что там еще понадобится. Мы все инженеры, полезными будем.

Когда Кузнецов закончил говорить, он был весь красный, как рак, ошпаренный кипятком. Шея покрылась пятнами, уши горели. Похоже, что к числу говорунов Степан Иванович не принадлежал. Он явно чувствовал себя неловко, произнося такую длинную речь.

Пока он говорил, Гольдман прошел к своему столу и достал какие-то бумаги из ящика. Просмотрев их быстрым взглядом, он положил документы в свою полевую сумку и повернулся к нам.

— То, что нам сказал товарищ Андреев, не отменяет ни одного поручения и приказа, полученного ранее, — произнес он сухо и деловито. — Поэтому желательно, чтобы ты, Георгий Васильевич, во время наших утренних встреч не забывал древнюю поговорку: время — деньги. Не помню точно, кто это сказал, но точно знаю, что какой-то древнегреческий философ.

— Так написал Бенджамин Франклин двести лет назад, а древнегреческий философ Теофраст сказал: «время — дорогая трата», — с улыбкой поправил я. — Спасибо, товарищи. Буду максимально кратким и содержательным.

Гольдман хмыкнул, явно удивленный моей эрудицией, а Савельев откровенно ухмыльнулся. Кузнецов только головой покачал.

— Учёный ты наш, — буркнул он, но без злобы, скорее с уважением.

Трудиться в одиночестве в пустом служебном кабинете было очень неплохо. Меня никто не беспокоил, я мог сосредоточиться на деле, полностью погрузиться в расчеты и чертежи. Только ближе к вечеру ко мне зашла Марфа Петровна. Она постучала в дверь и, не дожидаясь ответа, вошла, неся перед собой поднос с чайником и стаканом.

— Виктор Семенович еще утром уехал куда-то и вернется не раньше завтрешнего полдня. Он распорядился регулярно проверять вас, чтобы не забывали о своём здоровье, — произнесла она с материнской заботливостью. — Георгий Васильевич, не ставьте меня, пожалуйста, в неудобное положение. Мне стыдно делать вам замечание.

Марфа Петровна хотела видимо еще что-то добавить, но видимо решила, что пора переходить к привычной роли и поинтересовалась, не нужна ли мне какая помощь.