И я начала рассказывать в том же духе, как говорится: «И тут Остапа понесло», добив в конце фразой о том, что друг Пушкина — Дантес, который заглядывал поэту в рот, никогда не стал бы стреляться с ним. И добавила вишенку, сообщив, что лучшим другом Дюма был всё тот же Дантес. Случайное совпадение⁉
Я бы ещё что-нибудь приплела, но громкий голос в громкоговорителе сообщил об обеде. Кажется, это услышала только я, потому как комсомольцы вместе со Светланой Игоревной таращились на меня как на привидение. Да и не только они. Остальные группы, закончив обсуждать свои темы, заинтересовались, о чём так увлечённо рассказывает Бурундуковая, которую уже все знали в лицо. И вокруг нас организовалось немаленькое количество вольных слушателей.
Кажется, я перестаралась. Во время обеда только и было разговоров о Пушкине. А к нашей палатке, едва я открыла книгу, решив, что после обеда мне уж точно никто не помешает чтению, пришла целая делегация с требованием сообщить: «Так всё-таки, Пушкин жив или нет?» Еле отбрыкалась. Додумались ведь! Пушкин родился 180 лет назад, как он может быть жив?
Но едва улеглась на койку, прибежала Люся и на ухо сообщила, что Валера приехал и хочет со мной поговорить. То-то я его ни вчера, ни сегодня не видела. Куда-то мотался и вдруг что-то срочное. Попросила подругу передать, что я сплю, убрала книгу под подушку и, развернувшись лицом к стенке палатки, действительно уснула.
Люся растолкала меня за десять минут до ужина.
— Вставай, соня. Скоро солнце сядет, голова будет болеть, — и, увидев, что я открыла глаза, спросила: — Что ты ночью будешь делать?
Я усмехнулась. Мне дай волю, спокойно сутки продрыхну без задних ног. И если бы не ужин, меня и домкратом не поднять.
Валера выловил меня, когда я чистила зубы, и, нервно оглядываясь, как Паттинсон в фильме «Эдвард руки-ножницы», шёпотом сообщил, что нам нужно срочно поговорить. Я и сама об этом знала, но в данный момент желания не было, да ещё его дёрганые взгляды по сторонам не добавляли энтузиазма. Они были как нервные птичьи чириканья, выдающие его внутреннее смятение, и я, честно говоря, не хотела становиться его аудиторией.
Что закралось ему в голову, мне было неизвестно, однако его настойчивые требования вынудили согласиться, чтобы избавиться раз и навсегда.
После общего отбоя я взяла с собой стандартный набор и пошла в столовую. Успела заварить кофе и даже наполовину выпить, когда явился Валера.
Я сидела на длинной лавке, вдыхая воздух, пропитанный кофе и лёгкой меланхолией. Это не была депрессия или подавленность, но какая-то печаль, казалось, рассыпалась вокруг меня, словно придорожная пыль, поднятая промчавшимся автомобилем.