Леонтий затащил пьяное тело к нам, хотя мог бы бросить в его же хибарке, уложил на лавку. Ярыга почти не приходил в сознание, пуская пузыри из соплей и слюней.

— Добрее надо быть, Никита Степанович, — укоризненно сказал мне дядька. — Живая душа ведь.

— Я его до слободы дотащил, хватит с меня добрых дел, — проворчал я.

Мы с дядькой наскоро поужинали, да улеглись спать по лавкам, помня про завтрашнюю поездку в Кремль. Такое пропускать нельзя. Ну а утром, оставив похмельного Харитона страдать, выехали обратно в Москву.

На приём к царю я вновь надел подаренную броню, и царь, к которому меня проводили, не преминул над этим посмеяться.

— Броньку-то теперь вообще не снимаешь? — усмехнулся он.

— Мне, государь, броня привычнее ферязи али шубы боярской, — ответил я.

Иоанн только фыркнул в ответ. Мы с ним были наедине, снова в маленьком кабинете, окна которого выходили на одну из кремлёвских стен.

— Поразмыслил я над твоим предложением, — сказал государь. — С супружницей своей посоветовался. Боярам же пока ничего не говорил.

Это радовало, иначе я мог бы просто не доехать до Кремля.

— Ты верностью свою делом доказал, и не раз. А кого тебе под руку дать? Не могу придумать, — задумчиво произнёс царь. — Чтобы и обиды не было, и служил так же верно.

Я тоже не мог вспомнить ни одного имени. Нет, имена самых известных опричников вроде Скуратова, Басманова и Вяземского я помнил ещё из школьной программы и околоисторических книжек, но стоит ли их вообще звать? Вопрос хороший.

— Самому тебе дозволить людишек набирать… — скривился он. — Не знаю даже.

Иоанн Васильевич, похоже, снова дул на воду, не желая выдавать мне чересчур много полномочий. Осторожность и мнительность были его неотъемлемыми чертами. А новая структура, если посмотреть с его стороны, выходила слишком уж могущественной. Кормилась напрямую из казённых денег, никому, кроме него самого, не подчинялась.

Ну а пока, фактически, на опричной службе состоял один только я. Плюс дядька, да плюс ярыга Харитон. Великое войско, без слёз не взглянешь.

— Кого слугами верными считаешь, тех и зови, государь, — сказал я без тени сомнения. — Кто в том обиду увидит, тот не пойдёт. Кто и впрямь слуга верный — подчинится.

— А кто обиду затаит? — испытующе глядя на меня, спросил царь.

— Тот быстро из опричной службы вылетит, — сказал я.

Иоанн погладил бородку, задумчиво глядя в распахнутое окно.

— А ведь ябеда на тебя пришла, из Пскова, — сказал вдруг Иоанн. — Ты, дескать, князя Курбского оговорил, обманул. Да и зарубил подло, не в честном поединке.

— Я, может, и письма Жигимонтовы подделал? — засмеялся я, но царь остался предельно серьёзен.