— Верона, — сказал итальянец.

Ромео, милый мой Ромео… Хотелось взять и самому позадавать вопросы этому макароннику, но я помнил, что лучше во время допроса не влезать, чтобы всё не испортить. Да и Ерёма куда лучше меня справлялся с этой задачей. Он сейчас занимался тем, что налаживал контакт с подследственным, задавая простые и ничего не значащие вопросы, на которые тот мог ответить со спокойной душой. Так будет проще ответить на действительно важные вопросы. А если я влезу и спрошу что-то, то этот настрой можно легко сбить. Так что я сидел и не отсвечивал.

Наш лучший опричный дознаватель сыпал вопросами как из пулемёта, писарь с трудом успевал записывать. Поначалу этот Козимо отвечал неохотно, с трудом подбирая слова, но потом заметно расслабился.

А вот когда Еремей постепенно начал переходить к делу, фрязин стал запираться. Отмалчиваться, юлить. И тогда Ерёме пришлось применить немного физического воздействия. Самую чуточку.

Допросная заполнилась криком. Стены здесь, впрочем, были обиты войлоком, и за пределы здания этот крик не вырвался.

— Это только малая часть, Кузьма Петрович, — добродушно сказал Ерёма.

Он не шутил и не преувеличивал. Он мог сделать так, что для Козимо не останется больше ничего, кроме всеобъемлющей боли, когда нет сил даже кричать. Он даже не притронулся к своим инструментам. Пока что.

Я вдруг вспомнил, как не хотел использовать подобные методы, хотел, чтобы всё было цивилизованно. Вздор. С террористами и прочими врагами государства только так и надо. Теперь, когда я сам побывал на пороге смерти, жалости к ним у меня не осталось. Выблевал её всю, вместе с ядом.

Козимо тяжело дышал, глядя в пустоту прямо перед собой, Еремей давал ему немного времени на передышку, чтобы тот хорошенько подумал, прежде, чем отвечать на следующий вопрос. Мы все понимали, что рано или поздно Козимо расколется. Он тоже это понимал, и только от него зависело, с какими трудностями это будет сопряжено. Потому что Еремей мог сделать так, что макаронник станет молить о смерти, лишь бы это всё прекратилось.

— Господь… Не оставит меня… — выдохнул итальянец.

Фанатик. С таким будет тяжеловато.

— Господь на нашей стороне, — сказал я из своего уголка. — Господь исцелил меня от яда, чтобы я мог огнём и мечом выжигать измену и крамолу.

История о моём чудесном исцелении широко разошлась по Москве, и я эти слухи не гнушался подстёгивать. Пусть все знают. Пусть враги боятся, а друзья уважают ещё больше. И этот макаронник, похоже, тоже слышал об этой истории. Вздрогнул, заслышав мой голос из тёмного угла.