— Ты смерти моей хочешь, Никитка? — спросил он. — Куда вот ты один опять гонял?

— В Москву, — сказал я.

— В Москву… — сварливо передразнил он. — Меня чуть удар не хватил сейчас, когда про тебя сказали!

— А чего сказали-то? — не понял я.

— Что с пленными приехал, в крови весь, в грязи!

— Так приехал же, — пожал я плечами.

Но я его понимал. Я для него был почти как родной сын, с самого малолетства.

— Смотри у меня, допрыгаешься! — напоследок погрозил мне кулаком дядька.

Я помылся, переоделся в чистое, утёрся полотенцем, вышел на двор. Давно уже стемнело, опричники отправились спать, и только караульные с факелами прохаживались по периметру, следя за порядком в слободе.

С одной стороны, нужно было пойти и проведать наших новых гостей. С другой, мне хотелось лечь на лавку и уснуть, внезапная схватка меня изрядно так потрепала, и всякий раз, когда я закрывал глаза, мне мерещилось, что первый выстрел из засады попадает не в лошадь и не мимо, а в меня, и от этого становилось не по себе.

Как говорится, не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, так что я пошёл к допросной. В слободе давно уже выстроили всю необходимую инфраструктуру и собственную небольшую тюрьму тоже. В допросной как раз заканчивали обрабатывать немца. Один опричник, писарь, царапал пером на бумаге стенограмму допроса, второй раз за разом повторял одни и те же вопросы в разных вариациях.

— Чем порадуете? — спросил я, глядя на Якоба Шефера, устало смотрящего в никуда.

— Вот, гляньте, — писарь протянул мне листок.

Я взял его осторожно, чтобы не смазать чернила, вчитался в сплошные строчки без пробелов и знаков препинания. В принципе, всё то же самое, что он и говорил мне там, на дороге. Разве что здесь немец вспомнил побольше разных подробностей. Назвал имена всех своих павших товарищей, сумму, которую им обещали, и так далее. Запел соловьём, короче говоря.

— Второго допрашивали? — спросил я, возвращая листок писарю.

— Маленько, — сказал другой опричник. — Припугнуть немного пришлось, но тоже заговорил как миленький.

— Говорил же, меньшого не трогать, — нахмурился я.

В конце концов, мальчишка только сторожил коней. Стрелял в меня Шефер со своими дружками.

— Так никто и не трогал, Никита Степаныч! — возмутился опричник. — Только инструмент показали!

— Ладно, — проворчал я. — Давайте сказку его сюда.

Писарь подал мне другой листок, исписанный мелким убористым почерком. Пришлось немного поломать глаза, чтобы прочесть, особенно при недостатке освещения, но я справился.

Мальчишка оказался куда более ценным источником информации, заложив абсолютно всех, и своих нанимателей, и своих товарищей, оставивших его стоять на стрёме. Похоже, Шефер не имел никакого представления об опричниках. А вот парнишка успел наслушаться всякого, и теперь выслуживался как только мог, пытаясь спасти свою жизнь.