– Ты любишь ее.
– Да.
– Всегда?
– Всегда.
– Я знал, – сказал Влад. – Стены тонкие были. Тогда, в коридоре. Я слышал, как она говорит тебе. И как ты отвечаешь, и как уходишь. Я тогда думал, что все пройдет, оба образумятся. – Он поднял взгляд. – Двенадцать лет, Артем. Не прошло.
– Нет.
– Родители не в восторге, – сказал он. – Ты понимаешь – они не против тебя. Против – тебя с ней. Боятся за нее, это честно, это их право.
– Они правы.
– Нет, – сказал Влад. И в голосе было что-то такое, тихое и окончательное, что я посмотрел на него. – Знаешь что неправильно? Ты двенадцать лет причиняешь ей боль. Отсутствием. Вот это – неправильно. Тихая боль, которую никто не видит это тоже боль, Артем. Просто удобная для тебя. Безопасная.
Я молчал.
– Она разорвала помолвку, – сказал Влад. – Сама. Своим выбором. Знала что делает – она умная, она юрист, она все просчитала. И выбрала. Тебя – с ногой, с войной в голове, с таблетками в кармане. Зная. – Он встал, взял кружку. – Вопрос не в том способен ли ты дать ей счастье. Вопрос в том – ты вообще собираешься попробовать? Или снова найдешь повод?
Ушел в дом. Я остался на веранде один.
Смотрел на сад, на яблоню у забора, ту самую, под которой она стояла в среду и смотрела на мою спину. Старая яблоня, Влад рассказывал, их отец сажал, когда Юля была маленькой, я знаю эту историю.
Я думал о девочке у лампы, о желтом круге света. О тетрадке и ручке, о том как она привычным жестом, не глядя, убирает волосы с лица.
Этот образ спасал меня там, в темноте. Раз за разом. Я носил его в самом дальнем внутреннем кармане, бережно, как носят хрупкое. Думал, что нельзя туда, в ее мир, с тем что я несу. Нельзя войти в белую комнату в грязных сапогах.
Только она давно уже не в белой комнате.
Она выросла, стала юристом. Разрывает помолвку за два месяца до свадьбы, потому что не умеет жить нечестно. Она – живая, настоящая, своя собственная. Она пришла сама. Дважды пришла. В восемнадцать и сейчас. И оба раза не ждала, чтобы ее позвали.
Я всегда останавливался на пороге. Называл это заботой о ней. Влад прав – это была забота о себе. Удобная, безопасная, называй правильными словами – и можно жить с этим.
Встал. Нога заныла, взял трость. За двенадцать лет я закрывал глаза и видел ее у лампы и это спасало. Пора перестать закрывать глаза. Пора идти к живой.
Папа позвонил в среду утром.
Это само по себе было сигналом: папа звонит редко, предпочитает, чтобы звонили ему. Говорит, что не умеет начинать разговор по телефону, что голос без лица это не разговор. Но тут позвонил сам, и голос был такой обычный, спокойный, папин, что я почти не почувствовала за ним то, что там было.