– Ты знал, – сказала Людмила Сергеевна, это был не вопрос. – Что она... еще с детства. Мы все видели. Молчали. И ты знал.

– Знал.

– И все равно.

– И все равно.

Она долго смотрела на меня, с тем выражением которое я видел у нее всегда, материнским, которое умеет одновременно любить и защищать и иногда эти два желания тянут в разные стороны. Потом посмотрела на трость у кровати, на мои руки, в окно.

– Ты можешь дать ей счастье? – спросила тихо.

Я мог соврать. Мог сказать «да» уверенно, как говорят когда хотят успокоить. Она бы услышала, и, может, поверила бы на поверхности, потому что хочется верить. Я не солгал.

– Не знаю. Но я единственный кто не солжет ей в ответ на этот вопрос.

Она молчала долго.

– Она звонила вчера, – сказала, наконец, вставая. – Голос был другой. Давно такого не слышала у нее.

Людмила Сергеевна ушла, тихо закрыв дверь. Я сидел, думал о том что сказал «не знаю». Первый раз в жизни «не знаю» звучало для меня не как слабость и не как уклонение. Как честность. Это разные вещи, я долго не понимал разницу. Кажется, начинаю понимать.

Влад приехал к обеду. Без жены и дочки, один, сел напротив на веранде, поставил на стол две кружки кофе, посмотрел на меня.

– Говори.

– Что говори?

– Все. Что думаешь. Что чувствуешь, – он держал кружку двумя руками – его жест, с детства, я его знаю. – Артем. Я двенадцать лет жду когда ты наконец скажешь мне все. Не «нормально». Не «справлюсь». Все.

Смотрел на друга. Влад – это отдельное. Не брат по крови, не просто сослуживец. Что-то третье, у чего нет простого названия, но оно есть и оно обязывает. Мы были там вместе, в таких местах, после которых либо становишься чужими насовсем либо своими без оговорок.

Мы стали своими. Это значит – он имеет право на «все». И я сказал. Не детали – суть. О том как было там в темноте когда думал что не выйду. О том, что закрывал глаза. Что видел – комнату, лампу, ее за столом с тетрадкой и ручкой, волосы падают на щеку, убирает за ухо не глядя. Что этот образ вытаскивал меня раз за разом из мест из которых не вытаскиваются.

О том что двенадцать лет держал себя за горло. Что называл это правильным решением. Что бросался в задания не потому что искал смерти, это неточно. Потому что там было понятно что делать. Там был враг снаружи, а не внутри, и с внешним врагом я умею.

О ноге. О ночах. О том что боюсь не боли, она привычная. Ее боюсь. Что приду – и причиню боль снова. Что недостаточен для ее жизни. Что семья права по всем пунктам.

Влад слушал, не перебивал, смотрел в кружку. Когда я замолчал тишина длилась долго. За верандой птица какая-то, ветер в яблонях.