— Простите, — сказала я очереди. — Это не я. То есть я, но я его этому не учила.
— Ты отвечаешь, ты отвечаешь! — не унимался флакон. — Ты молчи, а то собьешься!
Тут случилось неожиданное. Парень из середины очереди, высокий, с чернильными пальцами и очень серьезным выражением лица, тихо произнес:
— Ну и дела, а я не спал полдня, и теперь мне не до сна, и вообще, где здесь весна?
Он сам испугался. Прикрыл рот ладонью. Но было поздно: следом за ним заговорила девушка за его спиной:
— А мне бы кофе, мне бы ночь, и чтобы дальше небо могло помочь.
— Тоска, — кивнул кто-то третий. — Уйдет ли эта зима?
— Это что за рифмы? — возмутилась четвертая. — Мы же не решаем логарифмы!
Через минуту вся очередь, не контролируя себя, вела оживленную беседу в стихах. Чем дальше, тем хуже. «Печка» рифмовалась с «овечкой», «экзамен» с «вахтером», а «профессор» почему-то со «шнурком».
Аудитория профессора Тума пахла старыми книгами, чаем с чабрецом и многолетним терпением. Под потолком висели пучки сушеных трав, на подоконнике дремало чучело совы с отклеившимся глазом, а за преподавательским столом сидели двое.
Первым был сам Альберик Тум: круглый, седобородый, в мантии, которая видела лучшие времена и, кажется, не раз их пережила. Он листал ведомость, напевал что-то под нос и выглядел вполне довольным.
Вторым был профессор Орвин, заместитель ректора академии. Студенты звали его просто завучем.
Завуч сидел чуть в стороне, ровно, как линейка. Темная мантия без единой складки, ухоженные руки, тонкая вежливая улыбка. Перед ним лежала записная книжка в кожаном переплете, и в нее он, похоже, записывал не оценки, а поводы, чтобы придраться к студентам.
— А, мисс Эверхарт, — улыбнулся Тум. — Проходите, проходите. Не бойтесь, у меня сегодня прекрасный день.
— У вас каждый день прекрасный, — тихо заметил Орвин.
— Вот именно, — не смутился Тум. — Это называется «правильное отношение к жизни».
Я переступила порог, и Фырк в моем капюшоне завозился. Из-за плеча высунулась морда. Золотистые глаза обвели аудиторию, остановились на Орвине, и морда, не меняя выражения, медленно и очень внимательно уставилась на завуча.
Орвин чихнул.
— Прошу прощения, — сказал он, достал платок и отодвинул стул на добрый локоть в сторону. — У меня аллергия на шерсть. Это не личное.
— Я могу его выкинуть в окно, — предложила я, зная, что котенок вполне долетит до комнаты сам.
— Не стоит, — замотал рукой Орвин. — Просто пусть сидит подальше.
Я пожала плечами. Ну нет и не надо.
Фырк не двигался. Он продолжал смотреть на завуча без намека на пар из пасти. Потом перевел взгляд на Тума, чихнул, и в сторону профессорского чая отправился крохотный язычок пламени, который нагрел остывшую чашку до приятной температуры.