Но Ким привык к аскетизму, прожив в СССР едва ли не всю сознательную жизнь, пацанам-самбистам вообще плевать на комфорт, поездка в Москву на соревнования — настоящее приключение, тема на полгода разговоров. Жалобы на проводницу в любом случае не последовало бы.
— Что мне Коган должен был сказать, сэнсэй?
— В боксе применяется уловка. Когда боец чувствует, что вот-вот прилетит апперкот в корпус, что есть мочи подпрыгивает, получает ниже пояса и падает, чтоб противника сняли с ринга. Тебе наука. Не бей низко. Понятно, чем ниже удар, тем труднее его поймать на блок. В то же время велик шанс нарваться на жульничество.
— Аничкин специально яйцами пожертвовал?
— Вряд ли. Он проспал начало твоей атаки и сам виноват. Лучше заруби на носу: или уровень печень-селезёнка, или уже совсем по ногам. У тебя под колено отменный, почему не применил?
— Учту. Папа Ким! Сможете устроить мне место в спортинтернате?
Он отвесил челюсть.
— У тебя же прекрасные жилищные условия. Отдельная комната!
— За стеной которой живёт профессор научного коммунизма.
Само слово «профессор» в сочетании с лженаукой звучит комично. Как «профессор кислых щей». Я вынес сор из избы и рассказал про случившееся в семье.
Ким натурально схватился за голову.
— Ты хоть понимаешь, что натворил? Мало того, что покалечил мальчишку. Вдруг в разгар разбирательств вылезло бы, что ты вообще в Москву поехал незаконно, против воли родителей⁈ Как минимум, меня выгонят на пенсию. Да и так пора. Буду дворовую шпану тренировать. С нунчаками.
Я виновато примолк. А что делать? Пока не достиг шестнадцати и на попечении предков, я — никто и зовут меня никак. И до восемнадцати не слишком много прав. Вот сесть в тюрьму за тяжкие телесные повреждения — запросто.
Тут стоит рассказать о минских нунчаках. Где-то именно в семьдесят четвёртом появились первые, обязанные происхождением чёрно-белым телевизорам «Горизонт-204» производства местного радиозавода, широкоэкранным, с диагональю шестьдесят один сантиметр, и самый известный мне понторез, отец тела, немедленно раздобыл экземпляр, когда только обустроились на Одоевского. Телевизор можно было взгромоздить на тумбочку и укрыть сверху тканой ажурной салфеткой, так делала бабушка, или водрузить на четыре ввинчивающиеся ножки. Они, изготовленные из какого-то твёрдого дерева, продавались царапанными и потому уценёнными в магазинах «Юный техник» наравне с некондиционными платами и другими второсортными узлами от тех же «Горизонтов». Дядя непременно скупал требуху, собирал на дому телевизор, недостающие детали выносил со своего радиозавода. Добивался вполне приличного изображения и звука, не хуже магазинных. Продавал примерно один телек в месяц-два, на водку хватало.