— Удар поставлен и удар хороший, — оценил Ботвинник. — Но совершенно не боксёрский. На ринге толку от такого нет. Семён, я его по защите погоняю, что там наш уличный боец умеет.
Один из разрядников помог намотать мне бинты, завязал перчатки. Первые в жизни настоящие боксёрские. Потёртые, с мелкими трещинками на коже. Я нырнул под канаты на ринг. Там меня уже ждал спартаковский тренер.
Ботвинник был меньше Когана, в прошлом — легковес. Набранный с годами животик не мешал двигаться быстро.
— Не пытайся меня завалить. Работай только защиту. Прими стойку. Так… Голову ниже. Левую ногу чуть дальше вперёд. Вес распредели. Нет, прыгать не надо, не умеешь ещё.
Он пробил одиночный джеб левой. Наверно, специально метил в перчатки, поднятые на уровень лица, чтоб я почувствовал, как прилетает. Я получал в лоб и пятак собственной перчаткой от его удара, и это было весьма, весьма чувствительно.
Боксёрский молодняк Когана окружил ринг. Что поразительно, начали меня подбадривать.
Вот Ботвинник ударил по моим рукам со всей дури и тут же провёл свинг правой. Я среагировал запоздало, дёрнув головой, пусть вскользь, но получил-таки по уху. Удары посыпались сериями — в том числе по корпусу, и не все из них успевал принимать на локти. Получил и по печени, и по селезёнке, а когда джолт влетел в солнышко, вообще свет померк, я едва устоял на ногах. Впрочем, забить меня как кабана на бойне тренер не пытался. После каждой серии отступал секунд на пять-десять, достаточно, чтоб я пришёл в себя.
— Ты как, Валера?
Вместо ответа я саданул прямой ему в перчатку и отступил на шаг.
— В норме. Продолжим?
— Достаточно, — разомкнул уста Коган. — Стойка как у павиана перед случкой. Зато держит хорошо. Володя, я думал, он сейчас упадёт, нет, крепкий. Техника защиты практически никакая, зато видит почти все твои удары, реакцию подработаем.
— Подработаем — значит, вы меня берёте? Я могу перевестись из гимнастов?
Тренеры переглянулись.
— Формально — нет, — отрезал Коган. — До двенадцати запрещено. В идеале — четырнадцать. Но с твоим Александром Николаевичем договоримся.
— Если ещё и маму мою сумеете уговорить, вам, Владимир Владимирович, стоит министром иностранных дел поработать, вместо Андрея Громыко. Она — не Никсон, её хрен убедишь…
— Если у неё родственники из наших, не сомневайся, — шепнул Ботвинник.
А я с ужасом представил, что та, стопроцентная русская, почувствует, узнав, что сын выставил её еврейкой. Ради чего? Ненавистного ей бокса!
Пока же всю вторую смену я разрывал своё демоническое здоровье между белорусом-гимнастом, евреями-боксёрами и корейцем с его восточными единоборствами. В дождливые дни, когда гимнастика и бокс накрывались медным тазом, и я только колотил по макиваре в кубрике папы Кима, в остальном доставался блаженный отдых. Разумеется, не отказался от прямых ударов руками, хоть это сказывалось на боксёрской технике. Удары ногами, локтями, ребром и тыльной стороной ладони плюс некоторые борцовские приёмы, особенно болевые, шли у Кима на «ура». Быть может, даже на пользу — переключение с одного стиля на другой, на иной набор рефлексов, делало меня универсалом. Кличко, к примеру, стал сначала чемпионом по кикбоксингу и только после этого звездой бокса. Но, не дай Всевышний, заеду на ринге боксёру стопой в морду…