— Интересно. Многие мои с Розочки и Карла Либкнехта, их грушевские гоняют, оттого в бокс записались, ты их по больному резанул… Ладно. Знаешь, кто я?
— Естественно. Почётный мастер спорта, неоднократный победитель и призёр чемпионата Союза, главный в Минской СДЮШОР по боксу, что на Волоха. Почему-то ни разу не боксировал ни на Европе, ни на Олимпийских, — его досье я знал из аудиолекций инопланетянина, а ещё одну деталь узнал здесь: — Погоняло ваше — Ботя.
— Хм… И правда подкованный малёк. Коль обо всём этом в курсе, выходит, боксом интересуешься?
Лицо у него было мягкое, чуть полноватое. Совсем не типичное для человека, собственноручно разбившего сотни других лиц. Не о нём пел Владимир Высоцкий: бить человека по лицу я с детства не могу.
— Интересуюсь. Правда. И не для улицы, мы и так комаровских гоняем. Бокс — это не драка, а спорт, искусство.
— Вправду так считаешь?
— Ну не идут же в фехтование, чтоб научиться протыкать людей железяками. Пустой разговор, Владимир Владимирович. До двенадцати никто меня в бокс не возьмёт и не пустит.
Тёзка Путина, в то время совершенно неизвестного паренька, задумчиво пригладил коротко стриженую шевелюру.
— Есть варианты. В любом правиле можно найти исключение.
— К вам в «Спартак» мама не пустит ездить. Далеко, с пересадками.
— Ага… задумывался. А к Владимиру Львовичу? На «Динамо» от бульвара Луначарского прямой трамвай идёт.
— Он же меня в штыки принял, когда я отдубасил его питомца.
— А что ты хотел? Прилюдно унизил его школу. Исправимо. Он таки мужик отходчивый, — Ботвинник вздохнул, посмотрел на меня внимательно и вдруг спросил: — У тебя в родне евреев не было?
Что он там усмотрел, даже «Вышний» не узнает. Родители из России, рожица у меня славянская, волосы с пшеничным отливом, подбородок крупный «волевой», глаза серые наглые. С евреем не больше общего, чем с команчами. Но коль это важно…
— По матери, наверно, есть. Формально мы все русскими записаны.
— Так и Коган — белорус, так сказать. В общем, дам тебе телефон. Начнётся сентябрь — звони.
— Родители боятся в бокс отдавать, сколько их не теребил, — признался я. — Папа ещё так-сяк, назвал меня в честь Попенченко, мама ни в какую.
— С мамой я сам поговорю, — заверил тренер. — Главное, чтоб у тебя желание не пропало.
На второй смене и борцовский, и боксёрский состав спортсменов сменился полностью, Коган милостиво согласился меня протестить. Я признался:
— Руками мало что умею.
И пробил в мешок двойку левой-правой, во второй удар вложив запас злости. Вышло громко. Попади такой в голову или в корпус человеку — мало не покажется.