Пот градом стекает по моей спине, а саму бросает в неконтролируемую дрожь.
Рефлекторно хватаюсь за ближайшую опору. Ей оказывается рука Вани. Теплая, покрытая негустой порослью волос.
– Во что ты вляпалась, Ален?
Качаю головой, отвечать не спешу, потому что слова застревают. Чувствую, как губы обрастают корочкой льда.
– Хм… и Исаев не знает, правильно я понял?
Одна слеза-предатель все же скатывается по щеке. И что странно, кожа щек горит, как грубой тканью натерли. Теперь любое, даже самое легкое, прикосновение отзывается неприятным чувством.
– Дай сюда!
Радов выхватывает у меня записку, вчитывается, хмурится. Его губы напрягаются, и некстати думаю, как мы целовались. Это же было каких-то два месяца назад, чуть меньше. А я … не помню, какие были наши поцелуи на вкус.
– Давно ты потеряла телефон?
– Не особо.
– И как ты без связи-то?
– Костя мне подарил телефон.
Радов непонимающе уставился.
– На самом деле, телефон украли. А я сказала, что потеряла. Я же вечно что-то теряю.
– Молодец, что могу сказать. Да, ты постоянно что-то теряешь, но вот не помню, чтобы ты врала, Ален…
И я не помню. Я просто не хотела, чтобы Костя в этом разбирался. Не хотела ему проблем…
– Поехали.
– Я поеду одна.
– Ага, щас!
Радов берет меня за руку и уводит в коридор. Боковым зрением замечаю расстроенную Катю и чувствую себя настоящим предателем.
Мои веки налиты чем-то тяжелым и неподъемным. Невозможно открыть глаза, как я не пытаюсь. Постоянный зуд раздражает роговицу, и безумно хочется поднять руку и почесать, но… рук я не чувствую.
Как привязанный лежу где-то, тело ощущается многотонным и необъятным нечто.
Сердце шарашит дьявольский ритм. Пожалуй, только он и подстегивает быстрее собраться с силами, открыть, наконец, глаза и сделать хоть какое-то движение. Страшно от таких частых ударов.
Это я так вчера напился? Черт, ни хрена не помню.
– С добрым утром, – протягивает, зевая, кто-то рядом.
С уверенностью могу сказать, что голос не принадлежит Аленке. Из-за этого тошнота подкатывает к горлу, сглотнуть вязкую слюну не получается.
Мозги будто перебрали на запчасти. Простреливающая боль в висках как монотонная работа иглы швейной машинки.
Тошнит еще сильнее.
– Костя-я? – снова этот голос.
Знакомый.
Настолько знакомый, что становится уже не просто страшно, а катастрофически страшно.
– Карина? – с трудом разлепив сухие губы, выдавливаю из себя ее имя.
Во рту горечь вперемешку с пустынной сухостью. При мысли о воде горло начинает першить еще сильнее, а желудок разлепляет стенки.
Медленно привстаю с кровати. Голова кружится, будто насильно запихнули в центрифугу. Никогда я еще не чувствовал себя так дерьмово.