Цепенею, когда Костя ловко избавляет меня от топа. А под ним ничего. Сам же говорил, что и лифчик не надела. Будь свет включен, я бы покраснела. Такой меня видел только Ваня. И то мгновение. Я постоянно стыдливо прикрывалась.
Костя смотрит завороженно, руки к груди тянет и слегка сжимает с глухим стоном.
– Нравится? – спрашиваю.
По щекам пара слез скатывается. Все так обострилось, что невозможно сдерживаться. Чувства выкипают.
Я помню Аленку еще девчонкой. С косичками, с большими глазами орехового цвета и вредным характером. Потом у нее начала расти грудь, костлявая попка округлилась, реснички стали накрашенными, появился аромат духов.
В тот момент я запретил себе думать о ней. Дружба между нами закончилась, стоило мне увидеть, что под футболкой Аленка носит лифчик.
Мне было восемнадцать, ей еще пятнадцать, когда между моим лучшим другом и Ольшанской что-то начало происходить помимо детских препираний и игр.
И я запретил себе даже смотреть в ее сторону.
Что я почувствовал, когда она меня поцеловала? Я почувствовал пиздец. Ругаюсь редко, исключительно когда слов уже в моем лексиконе не хватает. А на словарный запас я никогда не жаловался.
В тот вечер у Стаса стоило ей прикоснуться ко мне, мир погрузился во тьму. Испугался даже, что ослеп. В двадцать два года-то!
А нет, показалось. Это все из-за нее. Из-за Ольшанской.
Я поплыл. Конкретно. Замки сорваны, и все, о чем я смог потом думать, это о ее вкусном, твою ж мать, языке.
Аленка прижимается сейчас ко мне всем телом. Сквозь ткань футболки я чувствую ее соски. Руки так и тянутся к ним, чтобы острая вершинка расцарапала ладонь, вырисовывая автограф.
– Не отпускай меня сейчас. Слышишь?
И я сильней ее прижимаю.
Башню рвет оттого, что Ольшанская у меня тут, между рук зажата. Телом своим горячим одежду плавит.
Целую, остановиться не могу. Ее вообще постоянно хочется целовать. Пухленькие губки, аккуратный подбородок, кончик носа, острые скулы… которые стали мокрыми.
Распахиваю глаза.
Потом прошибает до потеющих ладоней. Это что еще такое? Она плачет?
Никогда не мог терпеть ее слез. Выбешивали, что хотелось придушить то ли ее, то ли причину ее слез. Чаще, конечно, она ревела по пустякам. Как сейчас помню, в десятом классе Ольшанская заливала слезами плечо своей одноклассницы, потому что туфли со скидкой увели у нее из-под носа.
Ну, бред!
Мы с Иваном поехали за ней кафе, потому что девчонка орала в трубку, что ей пришел конец. Уже в то время между моим лучшим другом и Аленой какие-то отношения начались. Я сидел, смотрел на зареванное красное лицо и тихо бесился. Ну, не дура, а? Какие-то туфли!