Микиту я смог увидеть лишь вечером, после посещения церкви, он был, мягко говоря, расстроен и ел без аппетита ужин, что приготовил Прокоп.

— Случилось чего? — поинтересовался я у него, когда мы вышли на улицу проветриться, а остальные уже ложились

— Да брат жены моей, еще по зиме под лед провалился да утоп. Он из городских, и так жили небогато. После себя оставил двух сыновей и дочь с женой, я помогаю, но тут совсем у них дело погано. Старшему Стеньке-то уже семнадцать годин, верстаться должен, а ежели не будет верстания, то и жалованья не будет. Совсем у них туго станет. К себе их брать, так и у меня не сладко, — горестно вздохнул Микита. — В послужильцы ему идти, так кто возьмет неслуха, у него сабля только отцова, да и та дрянь, — невесело закончил Микита.

— Поможем твоей беде, ты не беспокойся, — ответил я, а в голове родилась мысль, вот и первый кандидат ко мне в люди. Только вопрос денег встает еще более остро.

Три дня затянулось ожидание смотра, я же ходил на торг, слушал, что говорят люди, и приценился к товарам, из разряда купить подешевле и продать подороже.

Народ говорил шепотом о Дмитрии Иоанновиче, что в Путивле нынче собирает войска и верных ему людишек, и многие города уже ему присягнули: и Тула, и Царев с Белгородом, откуда идут к нему ратные люди. Царские же войска штурмуют Кромы, что за царя Дмитрия стоят, и хотят перекрыть ему путь к Москве, а после и на него напасть.

Люди всякое болтали, но в их разговорах слышалась мечта о новом и справедливом царе.

Помимо собирания слухов, я старался примелькаться в церкви и даже успел познакомиться с местным святым отцом. Ведь у кого, как не у него, спросить про князя Старицкого? Не на улице же спрашивать у каждого встречного.

Также под приглядом Прокопа тренировались с Богданом и присоединившимся к нам Михейкой, сыном Микиты. Михейка саблей владел хуже меня, чем я был удивлен и даже поинтересовался насчет этого у Прокопа, который мне пояснил, что это всего лишь забава, ведь бои проходят конно и уметь метать стрелы и биться на коне намного важнее.

После очередной церковной службы, вечером когда народ разошелся, я улучил момент и поймал священника, отца Никанора, в одиночестве, когда он вышел из церкви.

— Отче? — обратился я к нему.

— Да, Андрейко, — улыбнувшись в бороду, спросил он.

Никанору было, на мой взгляд, слегка за сорок, кряжистый, почти одного со мной роста, борода его уже была с проседью. Но самое примечательные — его глаза зеленого цвета и выцветшие, как бывает у стариков, будто из них ушла вся радость.