Такси остановилось у кованых ворот, и я на секунду зажмурилась, чтобы не видеть этого дома. Он всегда казался мне слишком большим, слишком чистым, слишкомправильным— будто его построили не для жизни, а для съемок дорогого рекламного ролика. Белый фасад, огромные панорамные окна, идеально стриженый газон. Даже воздух здесь пах иначе — не влажной землей и бензином, как в моем спальном районе, а хвоей и дорогим парфюмом, который разносил кондиционер.
Я вытащила из багажника старый чемодан на колесиках, и одно из них предательски заскрипело. Водитель мельком глянул на меня в зеркало заднего вида, и я прочитала в его взгляде то, к чему привыкла за двадцать шесть лет: жалость пополам с любопытством. «Ты не отсюда», — говорили его глаза. Я и сама это знала.
Ворота открылись бесшумно, будто их кто-то ждал. На пороге стояла Света — сестра. Моя старшая сестра, эталон, который мама ставила мне в пример с тех пор, как я научилась держать ложку. Длинные светлые волосы уложены волнами, на ней белый льняной костюм, который стоит как моя месячная аренда. Она улыбалась, но улыбка не касалась глаз.
— Маша! Ну наконец-то. Я уже думала, ты потерялась. — Она шагнула ко мне, чмокнула в щеку, оставляя на коже приторный шлейф своего «Шанель». — Боже, какой у тебя вид. Дорога была тяжелой?
«Ты выглядишь как чучело», — перевела я про себя.
— Нормально, — ответила я, вцепившись в ручку чемодана. — Спасибо, что пригласила.
— Ну что ты, как я могла не пригласить родную сестру на мой день рождения? — Она повела бровью, и я поняла: это не жест доброты. Это возможность показать всем гостям, какая она заботливая, а какая я никчемная. — Проходи, не стой на пороге. Только, ради бога, не тащи свой чемодан в гостиную. Оставь в прихожей, я скажу горничной, чтобы отнесла его в комнату для гостей.
— Я сама могу, — пробормотала я, но она уже развернулась и пошла вглубь дома, цокая каблуками по мраморному полу.
Я переступила порог и сразу же почувствовала себя лишней. Высоченные потолки, панорамные окна в пол, белый рояль в углу гостиной, на котором, кажется, никто никогда не играл. Всё сверкало, переливалось, но было безжизненным, как музейный экспонат. Я сжала лямку сумки на плече и пошла следом за сестрой, стараясь ступать как можно тише, чтобы не нарушить эту стерильную тишину.
На кухне, огромной и светлой, пахло свежей выпечкой. На мраморной столешнице стояли вазы с фруктами, корзинки с круассанами, бутылки дорогого шампанского в ведерках со льдом. Я почувствовала, как у меня свело желудок — с утра не ела, боялась опоздать на поезд.