Пока же, четвертого августа тысяча девятьсот сорокового года, власти в очередной раз продемонстрировали свою неустанную заботу о гражданах, опубликовав во всех газетах Указ Президиума Верховного совета СССР об установлении единого законодательства касательно уголовной ответственности за хищения частного, государственного или общественного имущества; и усилении борьбы с этими преступлениями. Если опустить граненые юридические формулировки и политически-идеологическую «воду», то уголовный элемент советского общества получил очень болезненный «подарок»: если раньше за обычную бытовую кражу «навешивали» полгода максимум, то теперь нижняя планка начинались от пяти лет. Это если в первый раз, а так крадуна-рецидивиста ждала полноценная десятка: и не в теплой тюрьме-«Крытке», а на свежем воздухе сибирского лесоповала. За грабеж прежде судья назначал от года до пяти; теперь же самый справедливый в мире пролетарский суд на что-то меньшее, чем двенадцать лет общего режима, просто не разменивался. И это если общественно опасное деяние подсудимый совершил в одиночку; если же в составе группы и по предварительному сговору, то социально опасных отправляли на двадцать пять лет рубить уголек в Воркуту, или осваивать Ледяной ад на Дальнем Востоке. Дальстрою сколько не пришли Зэ-Ка, все мало: партия требовала нарастить добычу золота, дать больше олова с цинком, угля и всего того, что советские геологи смогли найти под коркой вечной мерзлоты — и начальники особлагпунктов старательно наращивали и давали, с тридцать восьмого года вовсю используя прогрессивный опыт коллег со строительства Беломор-Балтийского канала. Там лагерная администрация устраивала для «социально близких» знаменитые в уголовных кругах РУР-ы, то есть роты усиленного режима, где «мужчиков», «фраеров» и политических-«контриков» не было от слова совсем — только блатные, осужденные по тяжелым статьям. Если РУР-ы не давали плана и выработки, им урезали и без того не шибко обильную пайку и дрова — а дальше блатные сами решали, что им важнее. «Держать стойку» и тихо загибаться от холода, голода и неизбежной цынги, или впахивать наравне с безропотными «овцами» и прочей лагерной «перхотью», которую они раньше обжимали на деньги и пайку, и за счет которых им любая зона была, что дом родной. А что? Украл, всласть погулял, опять украл — и так до бесконечности, ну а если не фартануло, так полгода-год отсидел в тепле и сытости на нарах, и опять на волю… Так было раньше. А теперь вольные бродяги начали чесать в затылках. Трудиться и сотрудничать с лагерной администрацией «закон» не велел, это да: но ведь и «пятерик» в обнимку с кайлом как-то не вдохновлял на криминальные подвиги. К тому же и высшая мера социальной защиты стала гораздо ближе ближе к простым «токарям по хлебу, слесарям по карманам», что тоже заставляло «уголков» тихо грустить и думать печальные думы.