— Мы отмечаем новоселье, — говорю я максимально вежливо, но с ледяной ноткой. — У меня сегодня первый день в этом доме. Есть какие-то проблемы?

— Проблемы? — он усмехается, но в усмешке нет веселья. — Мои предки спят в этих горах. Век здесь жили. И никому не мешали. А ты приехала со своим гадюшником и орешь на всю округу. У вас в городе так принято — не думать о других?

Маринка позади меня подает голос:

— Эй, мужчина, мы же не до полуночи...

— Молчи, — бросает он ей, даже не повернув головы. И в этом «молчи» столько веса, что подруга действительно замолкает.

Я вижу, как его челюсти сжимаются. Как на скулах вздуваются желваки. Он едва сдерживается, чтобы не схватить меня. И это — самое странное — меня не пугает. Меня это заводит. Потому что я вижу в его глазах не только гнев. Я вижу голод.

— Послушайте, — говорю я, делая шаг к нему. Навстречу. — Я извинюсь, если вы скажете это нормальным тоном. А не так, как будто я бомбу сбросила на ваших предков.

Он смотрит на меня сверху вниз. Разница в росте приличная — сантиметров двадцать, не меньше. Я чувствую себя маленькой.

— Нормальным тоном? — переспрашивает он медленно. И вдруг его рука взлетает. Я думаю — удар. Но нет. Он хватает меня за запястье. Пальцы — стальные, горячие, шершавые — смыкаются вокруг моей руки, и он притягивает меня к себе. Так резко, что я теряю равновесие и упираюсь ладонями в его грудь. Она каменная. Твердая, упругая, и через тонкую ткань футболки я чувствую, как бьется его сердце. Слишком быстро для спокойного человека.

— Еще одно слово, — говорит он шепотом. Но это шепот громче крика. — Еще одно слово — и я выкину твою музыку в пропасть. Вместе с тобой.

Он дышит мне в губы. Я чувствую запах вина — но не дешевого, а хорошего, красного, терпкого. И запах мяты. И мужской, горячий, тяжелый запах его тела. Я смотрю в его глаза. Они почти черные. Зрачки расширены, занимают всю радужку. В них нет жестокости. В них — ярость. Перемешанная с чем-то другим, от чего у меня внутри все переворачивается, и внизу живота становится горячо и влажно.

Я не отвожу взгляд.

— Отпустите, — говорю я ровно. Голос не дрожит. Я горжусь этим. — Вы делаете мне больно.

Он смотрит на свою руку — на то, как его пальцы сжимают мою кожу. И медленно разжимает. На запястье остаются красные полосы. Он заметил. Я вижу. На мгновение в его глазах промелькивает что-то, похожее на... вину? Или сожаление? Но он гасит это так же быстро, как зажигает.

— У тебя до одиннадцати, — говорит он, отступая на шаг. — В одиннадцать я вызываю полицию. И у тебя будут проблемы. Со мной — не пошутишь.