Я пытаюсь вернуться к веселью, но взгляд соседа преследует меня. Он не двигается. Просто стоит, как каменное изваяние, и наблюдает. Минуту, две, пять. Я не выдерживаю, отворачиваюсь первой, делаю вид, что меня вдруг безумно интересует узор на стакане.

— Давайте еще по одной! — предлагаю я, чтобы заглушить неловкость.

Мы пьем. Мы смеемся. Игорь ставит какой-то бодрый трек, и я вскакиваю на ноги, начинаю танцевать у костра. Я не умею танцевать красиво, но я умею танцевать свободно — раскинув руки, запрокинув голову, двигая бедрами в такт низкой бочке. Ветер треплет мои длинные волосы, платье взлетает выше колен, и я чувствую себя ведьмой. Дикой, горной, никому не подвластной.

— Давай, Ленка! — орет Маринка.

Я смеюсь, кружусь и снова — чисто машинально — бросаю взгляд на соседский участок.

Он уже не на крыльце. Он стоит у калитки. Почти у самого забора, который разделяет наши участки. Ближе. И теперь я вижу его лицо, потому что за его спиной зажглась лампа — холодный белый свет, который выхватывает резкие черты. Квадратная челюсть, высокие скулы, темные глаза, глубоко посаженные и горящие, как угли. Он смотрит не на костер, не на всех нас. Он смотрит на меня. На мои ноги. На мою шею. На то, как я двигаю бедрами.

Во рту у меня пересыхает. Я сбиваюсь с ритма. Останавливаюсь, как вкопанная.

— Что? — удивляется Игорь.

— Тихо, — говорю я. — Выключи.

Игорь удивленно смотрит, но подчиняется. Музыка резко обрывается. И в наступившей тишине я слышу только треск дров. И дыхание. Свое.

Он открывает калитку. Она скрипит — дешевый металлический звук, который разносится по всей округе. И идет к нам. Большими, тяжелыми шагами. Он в простой белой футболке, которая облегает мощные плечи и грудь, и темных джинсах. На ногах — армейские берцы. Когда он подходит к кругу света от костра, я вижу его лицо в деталях. Он старше меня. Лет тридцать пять, может, сорок. На висках — едва заметная седина. И шрам. Короткий, белый, пересекающий левую бровь.

Он останавливается в двух метрах от меня. Я чувствую запах его одеколона — терпкого, с нотками кожи и табака. И запах злости. Она исходит от него волнами.

— Ты, — говорит он.

Голос низкий. Очень низкий. Вибрирующий, как если бы он говорил не горлом, а грудью. И в этом голосе — металл. И раздражение, которое он едва сдерживает.

— Я? — переспрашиваю я. — А вы кто?

— Ты что тут устроила? — он не отвечает на мой вопрос. Он шагает ближе. Так близко, что я чувствую жар его тела, смешивающийся с жаром костра. — Ты что за шум, городская?

Я вскидываю подбородок. Гордость не позволяет мне отступить. Я — москвичка, привыкшая к агрессивным мужикам в метро, к нахалам в очередях, к придирчивым продюсерам. Я не боюсь. Ну, почти.