— Здорово, православные! — крикнул я, спрыгивая с телеги. — Вижу, трудитесь в поте лица. Решил вот вас угостить за труды праведные.

И, подмигнув, кивнул на громоздящиеся на телеге бочонки. Благо надсмотрщика не встретил.

— От щедрот сибирских, — подмигнул я. — Гуляй, мужики!

Сначала они смотрели на меня с недоверием.

— А ты кто таков будешь, мил человек? — спросил один из них, коренастый, бородатый работяга.

— Да так, проездом, — ответил я. — Вижу, дело доброе делаете, богоугодное. Вот и решил подсобить, чем могу.

Мужиков не пришлось уговаривать: в несколько минут они сгрузили водку с телег, топорами выбили донца, и… через полчаса весь лагерь уже гудел, как растревоженный улей. Водка лилась рекой, начались песни, пляски, пьяные разговоры.

Всполошившиеся надсмотрщики пытались навести порядок, но распоясавшиеся работяги приняли их неласково.

— Ах, кровопивцы поганые! Да мы вас ужо… — заорал сивобородый здоровяк, раздирая на груди рубаху. — Кто мне штраф третьего дни выставил? Ты? Держи сдачу!

И от души хэкнув, ввалил одному из надсмотрщиков в морду.

Что тут началось! Вмиг озверевшие мужики набросились на десятников и инженера: у каждого была какая-то обида, которую он теперь торопился выместить.

Я стоял в стороне, у своей телеги, и с удовлетворением наблюдал за плодами своих трудов. Стройка была парализована. Завтра, я знал, половина этих «тружеников» просто не выйдет на работу. А те, что выйдут, будут не в состоянии держать в руках топор.

Я уже собирался уезжать, как вдруг ко мне, пошатываясь, подошел один из рабочих. Это был пожилой, изможденный мужик со всклокоченной бородой и мутными, слезящимися глазами.

— Ванька… — прохрипел он, вглядываясь в мое лицо. — Сынок… ты, что ли? Вернулся?

Я замер. Ванька? Сынок?

— Ты что, до зеленых чертей, что ли, допился? Какой я тебе «Ванька» — начал было я, но осекся.

Внимательнее всмотревшись в лицо этого пьяного, опустившегося мужика, я вдруг заметил знакомые черты. Еклмн… да это действительно мой папаша! Ну, вернее сказать, не мой, а того несчастного, семнадцатилетнего парня, в чье тело я вселился при таких неожиданных и несчастных обстоятельствах. Да-да — тот самый «отец», который не сделал ровным счетом ничего, чтобы спасти своего сына, когда того безо всякой вины заковали в кандалы и отправили на каторгу. Тот самый, что позволил ему сгинуть в сибирских рудниках.

— Я… я знал, что ты вернешься, — бормотал он, пытаясь обнять меня грязными, дрожащими руками. — Я ждал…

Я отстранился от него, как от чего-то мерзкого.

— Ты ошибся, старик, — сказал ледяным тоном. — Твой сын умер. Давно. Ты ж сам его убил, помнишь? Своей трусостью!