— И чего вы хотите от меня?
Радич посмотрел на меня прямо.
— Чтобы вы были при купировании. Не вместо семьи — с семьёй. Когда начинается приступ, я вызываю их людей, они… работают. Их методы я не одобряю и не буду описывать. Но вчера я понял одну вещь: ваш заслон в первый вечер сделал за секунды то, на что их людям нужен час и кровь. Если вы будете рядом — приступы можно гасить быстрее и чище. Меньше вреда мальчику. Меньше вреда всем вокруг.
Я молчала долго.
— Вы понимаете, о чём просите, — сказала я наконец. — Вы неделю назад предлагали мне уехать. Гнали от него как от чумы. А теперь просите привязать меня к его приступам намертво. Быть его… чем? Успокоительным? Живым заслоном, который прибегает по вызову, когда мальчику плохо?
— Да, — сказал он честно. — Именно этим. И я презираю себя за то, что прошу. Но я тридцать лет держу этот колледж на плаву между двумя расами, которые с радостью вырезали бы друг друга, и я знаю, чем пахнет, когда один из старших домов теряет наследника. Если Луку разорвёт изнутри — а к этому идёт, госпожа Ковач, — его семья не будет разбираться, кто виноват. Они решат, что виноват колледж. Что мы недоглядели. И перемирие, которое держится восемь веков, кончится за одну ночь.
Вот теперь я поняла масштаб. Дело было не в одном сломанном мальчике. Дело было в том, что этот сломанный мальчик — стержень, на котором висит хрупкий мир, и если стержень лопнет, посыплется всё.
— А меня вы спросили, хочу ли я, чтобы моя жизнь висела на том же стержне? — спросила я тихо.
— Нет, — сказал Радич. — Не спросил. Потому что боюсь вашего ответа. Поэтому прошу.
Я согласилась. Конечно, я согласилась — не потому что декан хорошо просил, а потому что альтернативой было смотреть, как парня рвёт изнутри, и знать, что я могла бы помочь, и не помогла. Я такое не умею. Это не доблесть, это мой личный дефект, из-за которого я вечно влипаю.
Но я поставила свои условия, и в этот раз проследила, чтобы они были записаны.
— Первое, — сказала я, загибая пальцы. — Я помогаю при приступах. Только при приступах. Не нянька, не сиделка, не подружка. Начался приступ — меня зовут, я гашу, я ухожу. Всё.
— Согласен.
— Второе. Он не должен знать, что это вы меня попросили. — Я посмотрела на декана твёрдо. — Если Лука узнает, что меня к нему приставили официально, — он решит, что нас связали нарочно. Что это судьба, знак, что угодно. Ему нельзя давать эту идею. Пусть думает, что я прихожу сама. Случайно. По-человечески.
Радич помедлил.
— Это жестоко по отношению к нему.
— Это единственный способ не сделать хуже. — Я и сама не была уверена, что права, но чувствовала это нутром. — Он тонет и хватается за меня. Если я стану официальным спасательным кругом — он не выплывет никогда, он вцепится намертво. А так остаётся хотя бы иллюзия, что я — просто человек, который иногда оказывается рядом. Иллюзию можно потом убрать. Судьбу — нет.