Из искорки разросся клок темного тумана, который с молниеносной скоростью заполнял мастерскую. – Дафна… – Молчи. Из дымки стали вырисовываться очертания комнаты, в которой Ленсифер лежал после отравления ядом филумов. Вокруг нас выстроились сначала декорации стен, затем вырисовались люди. На кровати лежал Лен, в полубреде шепча что-то склонившейся над ним Снегоже. Все выглядело так правдоподобно, что на секунду я в испуге застыла, решив, что мы переместились в прошлое. Но, неаккуратным движением задев комод, я выдохнула. Его угол взвился темным туманом, чтобы через несколько секунд вновь принять обычный для предмета мебели вид. Подняв глаза на девушку, я тяжело выдохнула. Она сидела передо мной, живая и невредимая. От момента из этого воспоминания ей оставалось жить не более двенадцати часов. Ленсифер стоял безмолвной глыбой, аккуратно прислушиваясь к своим же словам, звучащим в той странной ночи. – Ваше Высочество, ответьте же мне… Девушка пригнулась ближе к больному. Мы с эльфом тоже одновременно шагнули к кровати. Дочь старосты сжала бледную ладонь эльфа и зашептала: – Это я, Ленси, Снегожа. – Ваше Высочество… мое сердце бьется ради вас, ответьте наконец, ради кого бьется ваше? Парень метался по кровати, шепча бессвязные слова, но главное уже было сказано. Замерев, девушка издала странный звук и выскочила из комнаты, почти столкнувшись на входе с Ризус. Не двигаясь, я старалась дышать как можно тише, отчетливо понимая, что Лен буравит взглядом мою спину. – Дафна, ты все неверно… Ризус склонилась над больным, просвечивая его чарами. Потревоженный эльф сквозь бред едва приоткрыл глаза и, схватив тетушку за предплечье, попытался слабой рукой притянуть ее к себе. – Дафна! Скажи Иустиции, если я не переживу этого, скажи, что мое сердце навеки отдано ей… Хмыкнув, тетушка похлопала его ладошкой по щеке, выпуская из нее прямо ему в лицо усыпляющие чары. – Скажу, дружок, обязательно скажу. Медленно обернувшись на друга, я заметила его красные щеки и блестящие глаза. Завихрения вокруг нас таяли, возвращая окружающему миру облик мастерской. Мы стояли безмолвно, тишину нарушало только сбивчивое дыхание друга и громкий стук моего сердца. Когда молчание стало настолько тяжелым, что заныли плечи, я уронила: – Так, значит, Иустиция… – Тици. Сокращенная форма имени сестры резанула слух, таким я его еще не слышала. Не зная, что сказать, я сцепила перед собой руки в замок. – Она до сих пор не знает? – Нет. – Не боишься, что будет поздно признаться? Молчание служило мне ответом,