— А что вы подразумеваете под словом «модернизация»? Вы хотите, чтобы мы «переписали» Маркса? Ленина?

— Да не «переписали», а переработали, адаптировали, — я поморщился и развёл руками. — Нет у меня готовых для вас ответов, понимате, нет. Я сам не теоретик, скорее практик, я вижу негативные тенденции среди партийцев, они меня беспокоят.

— Не только вас, товарищ Горбачев, — тут Ричард Иванович спорить даже не пытался.

— Разве Маркс или Ленин писали свои работы, чтобы их канонизировали, как святые писания? Вся суть диалектики — в движении, в развитии. Разве можно опираться на экономический анализ девятнадцатого века в середине восьмидесятых двадцатого? Ну то есть опираться можно в той мере, в которой диалектика Гегеля опирается на философскую базу… Платона, условно говоря. Мы же не говорим, что Платона нужно отменить, но все понимают, что его мысли были адекватны тогдашним условиям. А с тех пор возникло огромное количество новых общественных отношений, — я, пытаясь подобрать слова, встал с кресла и подошел к окну. Та стеклом было уже темно, температура наконец перевалила за минус и с неба вместо опротивевшего уже дождя начали падать первые снежинки этой зимы. Посчитав это хорошим знаком я продолжил мысль. — Я уже не говорю о том, что в мире вокруг нас происходит бум информационных технологий. Через каких-то пять-шесть лет мы все будем сидеть за персональными компьютерами, я вот уже сижу, например. Вы представьте, что это означает для промышленности, для науки, для связи, для управления.

— Компьютеризация… — пробормотал Косолапов. — Это так важно?

— Конечно! Представьте: планирование, управление снабжением, расчёты в реальном времени. Отслеживание потребностей различных регионов, оптимальное распределение ресурсов. И это — лишь начало. Цифровое государство! Цифровой коммунизм, — я вновь немного приободрился сев на любимого конька. — Нельзя спускать это на уровень «дескать, пусть Министерство радиопромышленности разбирается». Нет, я считаю, что мы обязаны сделать это одним из столпов новой Программы. Мир будет меняться стремительно, и мы не можем остаться сзади. Если упустим этот момент — ещё больше отстанем.

Тишина на миг повисла в кабинете, и слышно было, как за стенами мерно движется куда-то кремлёвская жизнь: стук шагов в коридорах, далёкие голоса. Косолапов тяжело вздохнул.

— Но как мы можем говорить об этом открыто в новой Программе? — спросил он. — Это же будет означать, что мы признаём частичную несостоятельность прежних догматов.

— Признание ошибки, товарищ Косолапов, — это вовсе не слабость, а сила. Люди давно чувствуют, что что-то идёт не так. Наша задача — дать этому явлению научное, идейное обоснование и показать путь вперёд. Не прятаться за казёнными фразами, не делать вид, что все у нас хорошо и никаких проблем нет, а дать конкретный план, сроки, инициативы. Да, марксизм-ленинизм остаётся методологической основой. Но мы обязаны учитывать реалии конца двадцатого века: глобализация, постиндустриальное общество, инновационная экономика — как бы ни стращали нас «буржуазными терминами». Если же мы продолжим проповедовать старые догмы, будто весь мир замер в 1905-ом, ну в лучшем случае в 1950-ом году, мы похороним партию и государство собственными руками.