Мой взгляд приковало нечто другое: Морна. Она стояла у ульев и работала. И она была… другой.

В прошлые разы я видел её «по-боевому»: тогда на ней была плотная кожаная одежда, рубаха, скрывающая руки до самых кистей, а сейчас же на ней была только длинная белая рубаха-платье, свободно струящаяся по фигуре и едва доходящая до колен. Рукава были закатаны до локтей, обнажая покрытые чёрной шерстью предплечья. Волосы женщины, в прошлые посещения распущенные, теперь были собраны в тугой пучок на затылке, открывая изящную шею — человеческую, без всякой шерсти, в отличие от рук, на которых эта черная шерсть переливалась словно мех пантеры.

Я понял, что не могу оторвать взгляд от того, как белая ткань облегает её фигуру, от плавных движений, когда она склонялась к улью, от изгиба спины, когда она выпрямлялась…

Чёрт! Надо успокоиться. Ничего особо нового я не вижу — так почему же меня это так цепляет?

Морна спокойно работала с пчёлами: она медленно опускала руки в улей, без всякой защиты, и доставала рамки с сотами. Пчёлы кружили вокруг неё плотным облаком, но ни одна не садилась и не жалила. Она отрезала ножом куски сот и складывала их в небольшое деревянное ведёрко у ног.

Это какие-то «феромоны», или есть другая причина почему пчелы ее не трогают?

А потом я перевёл взгляд в сторону, и увидел ещё одну девочку постарше Лиры — ту самую, которая хотела угостить меня пыльцой в первое посещение. Ее имени я не знал. Сейчас она неподвижно стояла чуть поодаль, но её глаза пристально следили за пчелами и матерью, а руки делали медленные пассы вверх-вниз.

Вот оно что — это она управляла пчёлами! Девочка успокаивала их и не давала жалить мать. Значит, Морну все-таки покусали бы пчелы, не будь тут ее дочери.

Лира, тем временем, уселась на один из срубленных пней в углу двора и принялась болтать ногами, явно скучая. Вокруг неё кружили её собственные насекомые: комары, мошки и какие-то жучки. Они выписывали в воздухе причудливые узоры, словно танцуя. Похоже, пчелы ей не пришлись по душе, а может…может не все виды насекомых ей подчинялись.

— Сейчас будут вкусности, — сообщила она мне, заметив мой взгляд. — Мама всегда дает нам свежий мёд после сбора — он самый вкусный.

Насекомые вокруг неё сложились в какую-то фигуру (кажется, цветок) и тут же рассыпались, чтобы начать новый танец. Девочка делала это играючи, не напрягаясь — для неё это было так же естественно, как дышать.

Я огляделся, ища мальчика, которого видел в прошлый раз. Того самого, который «слышал» камни.

— А где… Малик? — спросил я, вспомнив имя.