Царь опустил морду. Повёл плечами, стряхивая остатки щита, — и шагнул.
А я увидел дверь.
Эльма стояла на пороге, босая, в одной рубахе, держась за косяк. Её шатало. Но рука, вскинутая в сторону царя, не дрожала.
Щит всё это время закрывал ему пол улицы — дверь он не видел. А сейчас, за паром и собственным рёвом, только начал разворачиваться на звук.
Не успел. Молния толщиной в руку вырвалась из её ладони, мир на миг стал белым и беззвучным, а звук пришёл следом, вместе с запахом палёного, и вбил меня обратно в брусчатку.
Когда я проморгался, царь лежал, совсем рядом со мной. В его груди дымилась прожжённая дырка.
Эльма съехала по косяку и села на порог, потеряв сознание.
Стало очень тихо. Так тихо, что я услышал, как в двух кварталах отсюда что-то рушится.
Только сейчас, глядя на неё, я сообразил, почему она вышла лишь в самом конце. Заряд у неё был один, в которой она вложила всё, что у нее было. Промахнись она или ударь раньше времени, в щит, и всё, больше нечем. Она ждала за дверью, пока царь откроется, и дождалась.
А потом пришла боль.
Она не нарастала — включилась вся сразу, от пальцев до затылка, и я заорал. Не сдержался, не стиснул зубы, ничего из того, что делают в книжках. Просто орал, лёжа на боку, и смотрел на свою правую руку.
По разрезу проступала кровь, и я только сейчас понял, что рука очень холодная.
Странно, что крови раньше не было, а потом до меня дошло. Он же ледяной. Морозом прихватило края разруба, стянуло всё, что должно было брызнуть фонтаном. Тварь, которая весь бой убивала нас холодом, напоследок пережала мне сосуды. Спасибо, ваше величество.
Перед глазами дёрнулось привычное.
Ци: 90/225.
Девяносто. Не так плохо, если бы я мог с ними хоть что-то сделать.
Пока я на них смотрел, число поползло вниз.
Ци: 74/225.
Ци: 51/225.
Ци: 22/225.
Ци: 0/225.
Ци утекала со страшной силой, едва успевая латать руку и заживлять лопнувшие сосуды — рука всё сильнее наливалась лилово-бурым цветом, от запястья и до середины плеча. Синюшность разливалась от разруба, который был чуть ниже локтя, вверх и вниз, будто под кожей разлили чернила.
Я успел подумать, что теперь будет — я приложил руку, как мог, выбитое плечо не давало развернуться, и если что-то срастется не так⁈
— Не дёргайся.
Тагрис возник надо мной, осел на колени прямо в талую лужу, и его ладони легли мне на плечо — сухие, твёрдые, неожиданно горячие.
— Терпи, — сказал он.
И я терпел.
Как маг пятого круга собирает руку обратно, я подробно рассказать не смогу — помню отрывочно. Как Тагрис сдвигал что-то внутри, и взрывами боли меня отбрасывало в черную пустоту… Как хрустнуло, когда сустав встал на место. Как он матерился сквозь зубы, говоря что-то о том, что внутри рука вся в лохмотья.