— Тоша, фу! — строго сказала Стася, заметив его взгляд. — Мы не едим казённых белок!

— Слушай, — сказал я. — А тут что, отопление? Магией греют?

— Ой, нет. — Стася замотала головой. — Это грибница.

— Что?

— Грибница. Лет пятьдесят назад из Разлома сюда занесло споры. Или кусок мицелия, я точно не помню, нам на лекции говорили. С Огненной Земли.

— С архипелага?

— Только не с той! — она замахала руками. — Это данж так называется. Там всё вулканическое: гейзеры, пепел, тёплая почва, и вся флора приспособилась жить на горячем грунте. Оттуда и попало. Грибница разрослась под всем парком, она огромная, километры, и она выделяет тепло. Но при этом почву не сушит, наоборот, влагу держит. Её пытались истребить в семидесятых, а потом плюнули и сделали заповедную зону.

Она смущённо дёрнула плечом.

— Я в этом плохо разбираюсь, если честно. Я ж артефактор. У нас биологию читали один семестр, и я половину проспала.

— Да нет, всё логично.

Огляделся ещё раз, уже профессионально.

Грибница, которая греет почву. То есть корневая зона всю зиму работает при плюсовой температуре. Отсюда и гиганты: дуб, у которого корни не уходят в спячку, растёт круглый год, а дуб, который растёт круглый год пятьдесят лет подряд, — это уже не дуб, а секвойя средней руки. Отсюда и цветение не по календарю. Отсюда шмели размером с кулак.

И отсюда же, кстати, огромная нагрузка на почву. Такой лес должен жрать питание, как домна.

— Она их ещё и кормит, — сказал я вслух.

— Кто кого?

— Грибница — деревья. Микориза. Гриб оплетает корни и таскает дереву воду с минералкой, дерево гриба кормит сахарами. Обычное дело, у нас так вся тайга живёт. Просто тут этот симбиоз, видимо, на стероидах.

Стася посмотрела на меня с интересом.

— А ты откуда всё это знаешь?

— Читал, — сказал я. — В детстве. Вместо мультиков. Получается, магический купол здесь служит только для сдерживания?

— Ага, — девушка быстро покивала. — Не даёт грибнице и спорам распространяться. Пыльцу растений удерживает. Тепло тоже, чтоб меньше рассеивалось.

Деревья внезапно расступились, и мы вышли к озеру.

Оно лежало в чаше парка, гладкое и огромное. Вода была тёмная, торфяного оттенка, и от этого отражения получались невозможной чёткости: перевёрнутые дубы, плывущие облака, солнце — и всё чуть темнее оригинала, будто озеро показывало не сегодняшний день, а вчерашний.

По берегам стояли ивы, опустив в воду длинные пряди. У южной оконечности начинались камыши, оттуда доносился утиный говор. Над поверхностью висели стрекозы — крупные, с металлически-синим брюшком. Они зависали, дёргались вбок на полметра и снова зависали.