мази для разбитых колен, который гордился тем, что мы друзья, сейчас предал меня, сказал именно то, что хотел услышать Себастьян. Пусть наши дороги с Джоном разошлись, и лет с четырнадцати, когда моя милая мама умерла, а земли стремительно стали чахнуть, мы перестали общаться, но я все равно с теплотой вспоминала своего друга детства. А он, оказывается, затаил на меня обиду? За что? Я не сломлюсь, буду бороться за свою честь. Себастьян хочет проверки? Будет ему проверка! Униженная, оскорбленная, но я докажу всем, что я не лгунья, не мошенница, что ценю честь и собственное достоинство. – Это ложь! – не своим голосом говорю я. – Он лжет! Его заставили! Но больнее всего видеть отца, который словно состарился на сотню лет, посерел, поник и сидит с потухшим взглядом. – Отец, Джон говорит неправду! Ты веришь мне? Но отец даже не поднимает на меня глаза, чем душит сильнее самой безжалостной петли. Я не могу отказаться от врачебной проверки, иначе открыто заявлю, что она меня страшит из-за раскрытия правды. Но и пройти ее – невероятное унижение. Смогу ли я потом собрать свой мир заново? Выбора нет. Если отступлю, меня ждет большее наказание, чем раздвинуть ноги перед лекаркой. Уж Себастьян прогонит меня по всем канонам наших законов. – Я чиста и невинна, – зачем-то повторяю я, но это больше никому не интересно. Себастьян усмехается. – Довольно, Катерина. Твоя ложь раскрыта. Приступайте к проверке, — приказывает он своим охранникам. Они бросаются ко мне, хватают за руки, и я понимаю, что сопротивление бесполезно. Все кончено. Я проиграла, и пусть я осознаю, что это унижение может спасти мне жизнь, все равно инстинктивно пытаюсь вырваться. – Нет! – кричу я, дергаясь от их хватки. – Не смей со мной так поступать, не смей прилюдно лишать чести! У нас есть семейный врач, отдельная комната, мы пошлем за ним! Но мой протест бесполезен. Охранники силой затаскивают меня в соседнюю комнату, которая выступает гладильной, где уже очищен стол от белья, а незнакомая мне лекарка натирает руки обеззараживающим средством. Я чувствую, как надежда гаснет, оставляя лишь страх и отчаяние. Меня укладывают на холодный стол, руки вытягивают над головой и сильно прижимают к столу, не шелохнуться. – Ноги тебе тоже держать? Или сама согнешь и расставишь? – хрипит старая лекарка, а у меня от позора перед глазами все плывет. Понимаю, что ничего не изменить, меня хотя бы не раздевают догола, поэтому сгибаю ноги в коленях и развожу в стороны. Смотрю на врача, на ее бесстрастное, истерзанное морщинами