тесно, нервно, в соседней комнате тихо горит свет не потому, что Ричард уходит, чтобы отдохнуть в тишине, а чтобы мне было комфортно, и он не спит до тех пор, пока не успокоюсь я. По мере того как живот округляется, он становится нежнее и внимательнее одновременно, если такое, вообще, возможно. Подает руку на лестнице так естественно, что я принимаю ее, не думая, садится рядом по вечерам, читает вслух, у него хороший голос, низкий, ровный, и я засыпаю под этот голос, и это лучший сон в моей жизни. Однажды ночью я проснулась оттого, что он сидит у края кровати и смотрит на меня. – Ричард? – Спи, – говорит он тихо. – Ты чего не спишь? Пауза. Короткая и с улыбкой на его губах. – Слушаю ее, – говорит он, наконец, а в голосе столько умиления, что у меня перехватывает горло. – Сердечко. Я смотрю на него в темноте и понимаю, что он говорит серьезно. Дракон в нем – древняя, чуткая сущность, и он слышит то, чего не слышу я. Слышит уже давно, с самого начала, с того первого удара крошечного сердца, которое началось где-то глубоко, в темноте и тепле. – Точно девочка? – спрашиваю я шепотом, хотя уже знаю ответ. – Точно, – отвечает он и улыбается, по-настоящему, редкой своей улыбкой, которую я научилась ловить и беречь. – Наша девочка. Я протягиваю руку, он берет ее и держит до утра. Весной приходят хорошие вести из земель Астон. Письмо от отца, написанное не казенным слогом усталого человека, а голосом отца, которого я помню из детства. Он пишет, что земли ожили, что мать, ее магия, ее старания, ее любовь, вложенная в эту землю за зиму, сделала свое дело. Что поля дали урожай, которого не было двадцать лет, что в деревнях снова суета и кипит работа. Люди возвращаются, сами, без принуждения, потому что земля зовет, потому что Астон снова возрождается. Отец пишет, что возродил лен, что впервые за много лет вышел на рассвете в поле, просто так, без цели и простоял там долго, слушая, как просыпается земля, которую они с матерью любили всю жизнь. Я читаю письмо и плачу, тихо, светло, не от горя. Мама, ты сделала это. Ты все-таки смогла. После уничтожения Альянса магия морока спала, и мама всю зиму питала наши территории магией земли. Ричард сидит рядом и ничего не говорит, просто обнимает меня, крепко так, молча, а я плачу у него на плече то ли от счастья, то ли потому, что всю беременность страдаю резкой сменой настроения, а мой дракон не торопит, не утешает словами, просто находится рядом. Иногда этого достаточно. Иногда это все, что нужно. О Себастьяне Айзенберге мне рассказывают