Она осматривает меня, кивает, говорит, что все хорошо, что тело знает, что делать. Ричарда выпроваживают за дверь. Он не уходит далеко. Я знаю это, слышу его шаги по половицам за дверью, медленные, размеренные. Он ходит и ходит, туда и обратно, туда и обратно, и этот звук держит меня, как якорь. Часы растворяются в боли и дыхании, в голосе повитухи: «Дыши, девочка, вот так, хорошо», – в собственном голосе, который я не узнаю, в свете свечей, который кажется то слишком ярким, то слишком тусклым. А потом, в какой-то момент, который мне трудно описать словами, все меняется. Крик. Тонкий, возмущенный, живой, самый живой звук, который я когда-либо слышала. Повитуха что-то делает быстро, ловко, привычно, и я тяну руки, дайте, дайте мне, и она кладет мне на грудь маленький теплый сверток, который кричит, дышит и живет. Я прижимаю его к себе и не могу сказать ничего, вообще ничего, только глотаю слезы счастья. – Девочка, – говорит повитуха. – Здоровая, крепкая, прекрасная. Я смотрю на нее. Золотые волосы. Не светлые, не русые, а золотые. Настоящие, теплые, как первый луч в июльское утро. Целая копна золотых волос на крохотной круглой голове, и это так неожиданно, так невозможно красиво, что я перестаю дышать на секунду. Повитуха тоже замирает. Смотрит на ребенка, смотрит долго и вдруг поднимает руки вверх, к потолку, ладонями наружу, в старинном жесте, который я видела только в книгах про древние времена. – Господи, – выдыхает она. – Господи милостивый. Голос у нее дрожит. – Это она, – повитуха говорит тихо, но в тишине комнаты каждое слово звучит, как удар колокола. – Дитя из пророчества. Золотые волосы. В восемнадцать лет мир увидит силу, какой не знал ни один маг. Ни один, миледи. Этот ребенок изменит все. Я смотрю на свою дочь. Она уже не кричит, лежит у меня на груди и смотрит в ответ серьезно, внимательно, а глаза у нее темные, глубокие, как вода в ночном колодце. – Открой дверь, – прошу я тихо. Повитуха открывает, Ричард входит, но останавливается на пороге. Смотрит на меня, затем на дочь, на золотые волосы, которые светятся даже в свете свечей. Я вижу, как меняется его лицо. Ни слова, ни жеста, просто человек, который всю жизнь просчитывал все наперед, который знал финал любой игры раньше, чем она начиналась, сейчас этот человек стоит на пороге и не знает, что делать с тем, что чувствует. Не умеет. Не успел просчитать. Он подходит, опускается рядом со мной на колени и смотрит на нашу дочь. Она поворачивает голову в его сторону и тянет крохотный кулак, маленький,