— Мне то откуда знать? Я думал, ты уже в курсе, пока не спросил у бати, навещал ты ее уже или нет.

— А он что?

— Сказал, что у него еще пока не было времени тебе сказать. Вот я и звоню сейчас.

— Не было времени, — пролепетал Дик. — Почему он так со мной всегда…

— Батя запарывается на работе, он сидел со мной и носом клевал… Кончай уже на него наезжать.

— Но ты сам тогда от кого это узнал?

Леон замялся с ответом.

— Мог бы и сам матери звонить, интересоваться там, как у нее дела, — наконец зло выплюнул он. — Честно говоря, я не хотел тебе набирать… Не был уверен, что тебе есть до этого дело…

— Пошел ты, — крикнул Дик, но брат уже бросил трубку.

С Леоном они не ладили с самого его рождения. На момент, когда он появился на свет, Дику уже было девять лет, и именно тогда он впервые испытал это самое омерзительное чувство на свете — чувство, что тебя обманывают, но ты никак не можешь это доказать.

С самых первых пеленок Леона он стал замечать, что тому уделяют внимания куда больше, чем когда-либо ему. Все это отрицали и смеялись, говоря, что он же младенец, ему нельзя не уделять внимание, он без него не сможет выжить. Мол, когда Дик был грудным ребенком, за ним точно так же ухаживали, просто он этого не помнит.

И все же для маленького Дика стало настоящим открытием, что отец, оказывается, может быть чутким и неравнодушным… и таким… Воодушевленным. Это казалось настолько непривычным, невозможным, не свойственным этому человеку, что даже девятилетний заподозрил фальшь.

— Почему он с ним такой добрый? — спрашивал у мамы Дик. — Он хочет съесть его, как койот Бугги-Вугги девочку Полли?

— Что ты, Дикки, это же твой братик, — отвечала счастливая Долорес, — папа любит его, зачем ему его есть?

— Он притворяется добрым, как Бугги-Вугги, — твердил свое Дик, подозрительно поглядывая на Питера, что сюсюкался с младенцем. Но мать только смеялась. И отец посмеивался, когда узнал. Но глаза его не смеялись. Они никогда не смеялись, эти две пристальные черные точки. Никогда только ему. Это стало ясно позже, когда младенца так и не съели, а новоявленная теплота и участливость отца стала сменяться на холод и отстраненность к Дику, подобно контрастному душу.

— Леон ведет себя хорошо, а ты нет, — объясняла мать. — А вообще хватит выдумывать Дикки. Папа любит вас одинаково. Просто ты плохо себя ведешь.

Спорить тут было глупо. Успеваемость в колледже у Дика была низкой, учителя на него вечно жаловались. Леона он шпынял от зависти за спинами родителей, а у того как только прорезались первые зубы, первым стало не слово мама , а ябеда на Дика.