От духа «Джин Крайта» и кобравицы в орникоптере запотели стёкла. Бритц вылез и выпустил крылья. Потряс, расправляя. Так сразу они не послушались.

— У таксистов комендантский час, — объяснил он. — В такие моменты понимаешь абсурдность своих законов.

— А пьяный ты летаешь ровно?

— Нет.

Я сунула Мультика в карман и взялась за токамак покрепче. Бритц курил, разложив крылья на орникоптере.

— Только не думай, что я совсем не понимаю. Император Эммерхейс уничтожил мою семью. И дом. А недавно на Бране мы сражались рука об руку. Но там мы хоть мир спасали… Так что, если утром ты протрезвеешь и передумаешь — ну и ладно.

— Хорошо, — сказала я, встала прямо напротив Кайнорта и поймала белые радужки своими серыми. — Знаешь, в чём я правда хороша, даже лучше, чем ты — в избавлении от трупов, так это в нарушении обещаний. Папа отдал мне Тритеофрен в обмен на клятву убить тебя. Он увидел тогда… это я потом уже поняла, папа увидел, как я падаю в эту пропасть, и что только так смогу себя вытащить. Я пообещала. В этой клятве было прекрасно всё, особенно то, что это ты не дал мне её выполнить. Дважды, в каюте и в кофейне. Но в Ухлур-реке ты заставил меня саму выбирать, с каким камнем я выплыву, а с каким нет. И я выбрала то, что невозможно, нельзя, неправильно, — так и чувствовала, что обязательно заплачу этим вечером, и слёзы выбрали худший момент. — Теперь я не могу смотреть в глаза их цифровым призракам. Я должна убить тебя, чтобы прийти к ним с чистой совестью и сказать… что теперь не могу смотреть в глаза… себе. Парадоксальный тупик.

— Я не знал про клятву. Умирать я не хочу, Эмбер, но готов отменить сделку прямо сейчас. И совершить акт финансового насилия в пользу твоего счёта в качестве отступных за неиспользованный нейтрокль. Тот, первый.

— Дай я х-хоть протрезвею, — разозлилась я и тыльной стороной ладоней вытерла слёзы насухо. — Дело же не в деньгах. Просто идея с островом кажется увлекательной. Сейчас, после «Джин Крайта».

— Тогда ты знаешь, что делать.

Я знала, что делать. Нужно было пропустить руки ему за спину, прижаться крепко к тёплому свежему хлопку и всеми силами избегать мысли о глаголе «обнять». Он изменился на ощупь.

— Ты очень похудел.

Кайнорт опустил голову и выдохнул дым мне в лицо. Случайно… кажется. Потому что кобравица была действительно несусветным пойлом. Нотки жжёного миндаля и хмеля с ореховой горчинкой забрались мне в рот и в ноздри, лизнули щёки, опутали волосы.

— А ты прекрасна.

— Да, а… мы, собственно, куда?

Он так рванул в небо, что я чуть не уронила токамак. Кайнорт не соврал: после бара он летел неровно и дёргано, да ещё хвост был какой-то обкусанный. Я надеялась, что он подбросит меня до недорогой гостиницы в не самом худом районе, но мы сели, не снижаясь. Это был парящий квартал минори. Не сомневалась, что у Бритца полным полно свободных комнат, и спорить не стала. После того, как он не сообразил заткнуть поток откровений пьяной женщины, которым меня разразило у орникоптера, я вообще боялась лишний раз открыть рот. К тому же, ещё один полёт сытный стейк в моём желудке мог просто не пережить. Я разулась в тихом холле. Из коридора на нас молча глядели две пары ярких серых камушков. Кайнорт устало прислонился к стене, снимая кеды.